Глава 30

Зал суда. Стелется пыльным лучом слабый осенний свет сквозь высокое окно. Я стою, выпрямив спину, в двух метрах от неё. Она смотрит в стену где-то за спиной судьи. Не на меня. Ни единого взгляда, ни намёка на то, что мы когда-то были хоть чем-то.

Последние дни она просто перестала меня замечать. Как будто я стал призраком в собственном доме. Я не лез, не пытался говорить. После той сцены с Ариной, после её слов… нужно было время. Ей. И, как ни странно, мне. Чтобы перезагрузиться. Чтобы понять, какого чёрта вообще происходит.

Судья что-то бубнит скороговоркой. Я ловлю отдельные фразы: «…брак признан расторгнутым… раздел имущества…»

Имущество. Наш адвокат заранее обсудил с ней всё. Она отказалась от всего. От квартир, от дома у моря. Всё, что она попросила — деньги. Чистые, ликвидные, не связанные со мной.

«Я сама себе куплю квартиру, — сказала она тогда адвокату, а по сути — мне, глядя куда-то в сторону. — Не хочу быть связанной с тобой никак».

Мне резко стало противно. Не от жадности. Чёрт с ними, с деньгами. От этого тотального, окончательного отторжения. От того, что она стирает меня из своей жизни, как ошибку. Сжимаю челюсть, заставляю себя молчать. Дышу ровно.  Пусть. Сейчас это не главное.

Главное сейчас — её дядя. Николай Витальевич. Этот старый хитрый лис почуял, что почва уходит из-под ног, и активизировался. Начал давить, строить козни, вставлять палки в колёса моим новым проектам. Он чувствует, что теряет рычаги влияния, и отчаянно пытается всё вернуть. Если его сейчас не остановить, не обезвредить — мало не покажется никому. И уж тем более ей, когда он поймёт, что она ему больше не пешка.

Чувства в сторону. Сейчас — холодный расчёт. Чёткий план. Сначала — нейтрализовать угрозу. Потом… потом я разберусь со всем остальным. И с Ариной, которая, я уверен, ещё попробует предъявить свои «права». И с Викой. Мы начнём всё с чистого листа. Как должно было быть с самого начала, если бы не эта проклятая сделка.

Нам вручают по экземпляру свидетельства. Тонкий листок. Бумага, которая перечёркивает годы. Она берёт свой, не глядя, суёт в сумку.

Выходим на улицу. Холодный ветер бьёт в лицо.

– Садись, я тебя отвезу, – говорю я, открывая дверь машины.

Она молча садится. Всю дорогу до дома смотрит в окно. Воздух в салоне густой и тяжёлый.

– Что будешь делать теперь? – спрашиваю я, когда останавливаюсь у дома.

Она опускает голову, пожимает плечами.

– Не знаю, – тихо отвечает, глядя на свои руки. На меня — нет.

Я киваю. Мне больше нечего сказать. Пока.

Она выходит, и я смотрю, как она идет к дому, не оглядываясь.

Хрупкая, но невероятно твёрдая. Как стальной стержень, обёрнутый в шёлк.

В кармане пальцем нащупываю уголок свидетельства о разводе.

Напоминаю себе. Это не конец. Тактическое отступление. Я дал ей то, чего она хотела. Теперь моя очередь добиться своего. А потом… потом мы посмотрим.

*** ***

Голова раскалывается. Я лежу на диване в гостиной, в темноте, и не могу понять, что меня разбудило. Во рту противно, пахнет перегаром. Всю неделю этот ритуал: темнота, диван, стакан в руке, пока сознание не отключится. Единственный способ справитсья со всем дерьмом ,которое сейчас с избытком наполняет мою жизнь.

Но сейчас проснулся не от кошмара. От тревоги. Неясной, зудящей, разлитой по всему телу. Как будто кто-то кричит за стеклом, а ты не слышишь, но чувствуешь вибрацию.

Сажусь, провожу рукой по лицу. Беспокойство не уходит, а нарастает, сжимая горло. Поднимаюсь, прохожусь по комнате. Всё на своих местах. Тишина.

Выхожу в холл. Инстинктивно поднимаю взгляд наверх. Там, в темноте, должна быть щель под дверью в её комнату. Свет ночника. Она всегда спала со светом. Всегда.

Но сейчас там — чёрный прямоугольник. Абсолютная, непроглядная тьма.

Сердце замирает, потом начинает колотиться с бешеной силой. Я почти бегом поднимаюсь по лестнице, не в силах совладать с нарастающей паникой. Рука сама тянется к ручке. Дверь не заперта.

Распахиваю её.

Пустота.

Ни одной её вещи на туалетном столике. Ни одного платья в шкафу, который стоит распахнутый. Ни следов её духов в воздухе. Будто её никогда и не было.

Разочарование? Нет. Это что-то другое. Гораздо более острое и ядовитое. Обида. Глухая, бешеная злость. Она не просто ушла. Она сбежала. Тихо, подло, ночью, как вор. Не смогла даже посмотреть в глаза. Не смогла сказать «прощай».

Мне даже искать её по дому не надо. Я знаю. Знаю всем нутром, каждой клеткой, которая кричит о её отсутствии.

Я, кажется, чувствовал это всё время, эту нарастающую пустоту, но глушил её виски, отказывался верить.

Подхожу к окну. На подоконнике лежит один-единственный предмет. Тонкий листок.

Узнаю этот размашистый, нервный почерк, который всегда пытался казаться изящным.

«Вика, милая.

Решила написать тебе. Надеюсь, Макс не увидит это письмо.

Ты, наивная, думаешь, что всё кончено? Что он твой? Он никогда не будет твоим. Я была с ним, когда ты ещё в школе училась. Я знаю каждую его тайну, каждую слабость. Я — его тень, и никуда я не денусь.

Даже если он сейчас, в порыве жалости или глупости, выберет тебя — это ненадолго. Ты — его временное заблуждение. А я — его привычка, его зависимость. И я никогда, слышишь, никогда от него не откажусь.

И если ты думаешь, что сможешь быть с ним счастлива, то глубоко ошибаешься. Я жизни вам не дам. Никакой. Ни тихой, ни шумной. Каждую твою улыбку я превращу в кошмар. Каждую вашу ночь — в ад. Я буду везде. В твоём телефоне, в твоей почте, в твоих снах. Я сделаю всё, чтобы он снова вернулся ко мне. И он вернётся. Потому что я — единственная, кто вынесет всё его дерьмо. А ты сломаешься.

А.»

Я медленно опускаюсь на край её кровати, сжимая листок в кулаке. Бумага хрустит. Во рту сухо, а в груди разливается ледяная ярость. Так вот почему она сбежала. Не только из-за меня.

Сжимаю кулаки. Чёрт. Да она же… Она просто взяла и вычеркнула меня. Как ошибку. Как ненужную запись.

И теперь я остаюсь один в этой огромной, тёмной и мёртвой тишине. Один на один со своими демонами.

– Кто отец? – спросил бывший муж, глядя на мою дочь.

– Какая тебе разница, Одинцов?

– Не думал, что ты так быстро мне замену найдёшь.

Я даже опешила от его вопроса. Почему-то была уверена, что всё очевидно. Дочке год, в разводе мы два года. И его подозрение даже обижает.

– Неужели я похожа на женщину, которая готова лечь под другого сразу после развода? – парирую я, с удовольствием отмечая, как вытянулось его лицо.

Я ушла от него из-за измены. Потребовала развод, потому что устала делить с другой.

Два года тишины. Два года новой жизни. И вот он стоит передо мной и пристально изучает малышку на моих руках.

Раньше надо было думать, Одинцов, раньше!

Конец