Глава 25 Борис

Если бы мне кто-то полгода назад сказал, что я буду ревновать бывшую жену не к мужчине, а к её собственной жизни, я бы посмеялся. Теперь было не до смеха.

Сначала это выражалось в мелочах. Дети начинали разговоры с новостей про парк. Алине хотелось показать, как “у мамы теперь будут качели и цветы”. Тимофей не рассказывал почти ничего, но однажды мимоходом бросил: “Мама на объекте до ночи была, там подрядчики тупили”. И в этой фразе было столько уважения, что меня кольнуло почти физически.

Потом пошли городские слухи.

Про “новую звезду ландшафтной реконструкции”. Про то, что Северный парк неожиданно получает не очередной чиновничий косметический ремонт, а настоящее авторское решение. Про жёсткую женщину на объекте, которая лично спорит с подрядчиками и не даёт срубить старые липы. Про Влада, который, как выразился один мой знакомый из строительной сферы, “странно серьёзно в неё вложился”.

Вот это уже мне не понравилось.

Не потому, что я думал, будто имею право на Марину как на женщину. Нет. Это право я похоронил собственными руками. Но мысль о том, что рядом с ней теперь есть мужчина, который видит её не в кухне, не между детьми и моими графиками, а в деле, в таланте, в росте — оказалась неприятнее, чем я был готов признать.

Однажды вечером я сказал об этом Ильяне. Зря.

Мы ужинали у неё. Она в последнее время всё чаще говорила “у нас”, имея в виду мои деньги, её вкус и общее пространство, которое пока ещё не было ничем оформлено, но уже вело себя как проект. На столе была рыба, салат с чем-то горьким и слишком дорогим, белое вино. Красиво. Правильно. Холодно.

— Ты сегодня дёрганый, — заметила она, разливая вино.

— Устал.

— Или бывшая жена опять удивила?

Я поднял глаза.

— С чего ты взяла?

Она пожала плечами.

— У тебя это на лице. Когда дело касается семьи, у тебя всегда выражение человека, который забыл выключить утюг.

Меня это задело.

— Не надо про семьи.

— Почему? У тебя она всё ещё внутри, как неудобный шкаф, который ты вынес, но не перестал о него мысленно биться.

— Ильяна.

— Что?

Я отложил приборы.

— Мне не нравится, как ты о них говоришь.

Она посмотрела спокойно.

— А мне не нравится, что ты всё время возвращаешься туда эмоциями, а живёшь вроде как здесь.

Мы замолчали.

Потом я всё же сказал:

— Похоже, у Марины кто-то есть.

Ильяна подняла брови.

— О, вот оно.

— Что “оно”?

— Собственнический инстинкт запоздалой осознанности.

— Не придумывай.

— Да? — Она сделала глоток вина. — А что тогда тебя так дёргает? Что она быстро оправилась? Что не сидит в пепле? Что её кто-то видит? Или что ты сам, возможно, вообще никогда её не видел нормально?

Вот эта её манера — сразу в кость — иногда казалась почти гениальной. А иногда хотелось ударить.

— Ты не знаешь, о чём говоришь.

— Конечно. Я же не жила с ней двенадцать лет. Зато у меня есть глаза. И если даже я успела понять, что она умнее, чем ты её описывал, то, вероятно, кто-то ещё тоже смог.

Я молчал. Потому что в самой неприятной части своей она была права.

Марину я действительно долго описывал миру уменьшительно. Не со зла. Из привычки. Моя жена любит цветочки. Моя жена раньше что-то там проектировала. Моя жена тонкая натура, но в реальности не очень… Не очень что? Жёсткая? Практичная? Системная? Опасная?

Смешно.

Похоже, именно это она сейчас и доказывала всему городу — включая меня.

— И кто он? — спросила Ильяна с любопытством.

— Не знаю точно. Говорят, Ветров.

Она усмехнулась.

— О. Это уже интереснее.

— Чем?

— Тем, что это не мальчик, не спасатель и не случайный роман. Если мужчина такого уровня смотрит на женщину после твоего ухода, значит, там есть на что смотреть.

Я сжал челюсть.

— Ты можешь хотя бы раз не комментировать всё как циничный обозреватель?

— А ты можешь хотя бы раз признать, что тебе больно не из-за ревности, а из-за утраты образа себя?

Я резко встал из-за стола. Стул скрипнул по полу.

— Хватит.

Ильяна даже не дёрнулась.

— Вот именно. Давай уже честно. Пока Марина была “твоей бывшей”, сломанной, растерянной, с детьми, без работы — тебе было легче. Это подтверждало твою правоту. А сейчас она растёт. И ты вдруг видишь, что потерял не обузу, не удобный фон, а женщину с хребтом. Причём именно в тот момент, когда рядом, возможно, появляется мужчина, который этот хребет уважает.

Я стоял у окна и чувствовал, как во мне поднимается ярость. Не только на неё. На себя. На время. На весь этот уродливый процесс понимания, который приходит не тогда, когда можно было исправить, а когда уже поздно.

— Я не хочу возвращать Марину, — сказал я глухо.

— Верю.

— Но мне не всё равно.

— И это верю.

Она встала, подошла ближе, встала за моей спиной почти вплотную, но не касаясь.

— Только не делай из этого новую драму, Боря, — сказала она уже мягче. — Люди не обязаны лежать в руинах, чтобы тебе было удобнее с чувством вины.

Это была очень точная фраза.

Жестокая.

И точная.

Позже, уже ночью, когда Ильяна уснула, я лежал рядом и смотрел в потолок. В голове крутились какие-то бессмысленные куски прошлого: Марина в садовых перчатках, Марина на кухне с ребёнком на бедре, Марина за столом над эскизами, которых я тогда даже толком не рассматривал, потому что был занят чем-то “реальным”.

Странно, но больше всего меня мучила не измена как факт и даже не новая мужская фигура рядом с ней.

А одно простое, страшное осознание:

я мог прожить рядом с человеком двенадцать лет

и так и не понять, кто он на самом деле.