Эпилог

Арена бушевала. Арена ревела!

Двадцать с лишним тысяч глоток орали, что есть мочи, тысячи пар глаз были устремлены на клетку, где два человека пытались уничтожить друг друга.

Я стояла у самого ограждения, вцепившись в металлическую сетку, и сердце моё колотилось так, будто это я была там, внутри.

Третий раунд. Оба измотаны до предела.

Ильяс двигался тяжело, но уверенно. Кровь из рассечённой брови заливала левый глаз, и он то и дело смахивал её тыльной стороной перчатки. Губа разбита, на скуле наливался чудовищный синяк. Но он продолжал сражаться, он не сдавался.

Артём выглядел не лучше. Нос сломан – я видела, как он хрустнул под ударом Ильяса во втором раунде. Дыхание тяжёлое, хриплое, ноги заплетаются. Тот Горбов, которого я знала пятнадцать лет, давно бы уже искал способ закончить бой досрочно. Но этот Артём был загнан в угол не менее упорным противником.

Первый раунд остался за Горбовым. Он давил с первых секунд, как и предсказывал Седых, пытаясь сломать Ильяса быстро, пока сам свежий. Несколько раз мне казалось, что всё кончено: Артём попадал так, что Ворон шатался, отступал к сетке. Но каждый раз Ильяс выдерживал и продолжал.

Второй раунд вышел равным. Ильяс начал отвечать, его лоукики работали, и к середине раунда Артём уже заметно хромал. Они обменивались ударами, оба попадали, и оба пропускали. Кровь смешалась с потом — всё слилось в один бесконечный кошмар наяву.

И вот он, решающий раунд.

Я скользнула взглядом по VIP-ложе и нашла Синичкина.

Он сидел на краешке кресла, весь подавшись вперёд, и на лице его было выражение, которое я не забуду никогда: растерянность, замешанная на непонимании и страхе.

Павел всё никак не мог понять, почему Ильяс всё ещё на ногах?

Я смотрела на него долго, настойчиво, пока он, наконец-то, не почувствовал мой взгляд. Наши глаза встретились, я нахально ему подмигнула и хищно оскалилась.

Синичкин тут же сбледнул с лица.

О да, маленькая крыса, бойся! Я знаю. Я всё знаю о твоих тёмных делишках.

Вчера ночью я была там, спряталась в вещевом шкафу и засняла всё, что Синичкин делал с бутылками. А потом сдала их в лабораторию на экспертизу.

Результаты пришли сегодня после обеда.

Я могла бы отменить бой, но это было бы слишком просто и милосердно.

Нет, Синичкин. Ты будешь смотреть, как твой план рушится. Как боец, которого ты пытался отравить, побеждает твоего клиента честно, на глазах у миллионов. А потом придут люди в форме и наденут на тебя наручники. Прямо здесь под десятками камер.

Это будет красиво…

Рёв толпы вырвал меня из задумчивости и я повернулась к клетке.

Ильяс атаковал! Он двинулся вперёд, и в движениях его появилось что-то новое – отчаянная, яростная решимость. Левый джеб, правый кросс, ещё один джеб. Артём закрылся, отступая к сетке.

— Давай, Ворон! — заорал Седых рядом со мной. — Дожимай его!

Ильяс не слышал. Он видел перед собой лишь лицо Артёма, которого осталось совсем немного дожать.

— Он поплыл! Бей! — не выдержала и я, закричав, что есть мочи.

Серия ударов обрушилась на Горбова, как лавина. Артём пытался контратаковать, но его тело стало медлительнее и, как следствие, предсказуемее. Азимов уклонялся и нырял, отвечал и снова уходил. Каждый его удар был выверенным и смертоносным.

Я уловила момент, когда Артём сломался. Не физически, хотя и это тоже. В первую очередь он сдался внутри. Что-то в его глазах погасло, сменилось пустотой и обречённостью. Он понял, что проиграл. Понял, что всё, что имело для него первостепенное значение: титул и слава, деньги и власть, – всё это уходит из его рук.

Ильяс тоже это увидел.

И ударил.

Бамм!

Правый кросс пришёлся точно в челюсть! Я услышала хруст кости даже сквозь крики толпы. Артём рухнул. Упал на спину, раскинув руки, и больше не шевелился. Рефери бросился к нему, начал отсчёт.

Один. Два. Три.

Я затаила дыхание.

Четыре. Пять. Шесть.

Ильяс стоял в центре клетки, тяжело дыша, глядя на поверженного противника.

Семь. Восемь. Девять.

Артём так и не пошевелился.

Десять.

Горбов был в глубоком нокауте.

Рефери махнул руками, останавливая бой.

И арена взорвалась яростным улюлюканьем и свистом!

Двадцать тысяч человек вскочили на ноги, крича и аплодируя. Музыка загрохотала из динамиков, свет прожекторов заметался по залу. Ильяс упал на колени посреди клетки и поднял лицо к потолку.

Мы сделали это! Он сделал это!

Седых уже был в клетке, обнимал Ильяса, что-то кричал ему на ухо. Врачи склонились над Артёмом, который начал приходить в себя. Журналисты ломились к ограждению, камеры снимали каждую секунду.

А я снова посмотрела на VIP-ложу.

Синичкин встал и собрался ретироваться, но опоздал: двое мужчин в штатском уже стояли рядом с ним, и один из них показывал удостоверение. Я видела, как Павел побледнел ещё сильнее, как затряслись его руки, он начал что-то быстро говорить, отрицательно качать головой.

Наручники щёлкнули на его запястьях. Камеры, до этого нацеленные на клетку, развернулись к ложе. Журналисты загудели, почуяв сенсацию.

Я же уже не сдерживала широкую победную улыбку.

Вот теперь всё точно вышло красиво.

Ильясу преподнесли пояс чемпиона под оглушительное скандирование трибун. Он поднял его над головой, и в этот момент наши глаза встретились. Он смотрел на меня сквозь толпу, сквозь хаос и шум, и улыбался разбитыми губами, и столько всего я прочитала в его тёмных глазах, что невольная дрожь предвкушения пробежала по позвоночнику.

В раздевалке было тесно от людей. Седых, Коля, Дмитрий, врач, какие-то журналисты, которых то пускали, то выгоняли. Ильяс сидел на скамейке, ему накладывали швы на бровь, но он не обращал внимания на боль.

Я подошла к нему, и мягко улыбнулась:

— Прими мои поздравления, чемпион!

— Спасибо… Лика, — негромко позвал он. — Ты уволена.

Седых удивлённо замер, все остальные тоже.

Я рассмеялась сквозь слёзы.

— Уже?

— Уже. С этой секунды ты больше не мой менеджер.

— И кто же тогда будет вести твои дела?

— Найму кого-нибудь. Отбоя от кандидатов точно не будет, подберу подходящего.

Ильяс протянул руку и коснулся моей щеки. Его пальцы были грубыми, сбитыми, в ссадинах и крови, но прикосновение вышло невероятно нежным.

— И сегодня же я начну за тобой ухаживать. По всем правилам и без.

Он поднялся на ноги и, притянув меня к себе, нежно поцеловал, прямо на глазах у Седых, Коли, Дмитрия и бог знает кого ещё. Целовал долго, так, будто мы были одни во всей вселенной.

Когда мы наконец оторвались друг от друга, тренер ехидно хмыкнул:

— Давно пора.

Я спрятала лицо на груди Ильяса и счастливо рассмеялась.

Это была полная и безоговорочная победа! Наша победа!