Глава 17

Слова врача все еще звучат у меня в голове, даже когда он уже замолкает. Они будто застревают где-то между висками и сердцем и не дают сделать вдох до конца.

С большим спортом, скорее всего, придется завязать.

Я повторяю это про себя снова и снова, но смысл не становится понятнее. Будто речь идёт не о моём сыне. Не о Ване. Не о мальчике, который с пяти лет гоняет мяч во дворе, который засыпает в форме и просыпается с разговорами о матчах.

Но это он. Мой ребёнок. И его мечта, которой, по всей видимости, не суждено сбыться.

Я медленно опускаюсь обратно на стул. Колени подкашиваются, тело словно перестаёт быть моим. Перед глазами вспыхивают картинки одна за другой: Ваня на поле, Ваня с кубком, Ваня, который после каждой тренировки рассказывает, как «ещё чуть-чуть, и меня точно заметят». Я столько лет тянула, старалась, считала каждую копейку, чтобы он мог заниматься. Не ради славы. Ради его счастья.

А теперь мне нужно сказать ему, что всё. Что эта дверь закрыта.

Я поднимаю взгляд на врача.

— Подождите… — голос звучит глухо, как будто из-под воды. — Вы сказали… скорее всего. А если не «скорее всего»? Есть ли вообще другие варианты? Может быть есть курсы терапии? Восстановления? Все что угодно!

Врач смотрит на меня внимательно. В его взгляде нет жалости. Только усталое сочувствие человека, который слишком часто ломает чужие надежды.

— Есть вариант, — говорит он. — Но он сложный.

Сердце дёргается.

— Какой?

— Полная реконструкция коленного сустава. Вторая операция. С заменой повреждённых связок, фиксацией, долгой реабилитацией. После неё есть шанс вернуться в профессиональный спорт.

— Есть шанс, — цепляюсь я за эти слова. — Значит, не всё потеряно?

Он качает головой, будто заранее извиняясь.

— Операцию здесь не делают. Это высокотехнологичное вмешательство. И, к сожалению, очень дорогое.

Я уже знаю ответ, но всё равно спрашиваю:

— Сколько?

Он на секунду задумывается.

— Несколько миллионов. И тянуть нельзя. Чем раньше ее сделают, тем выше вероятность полного восстановления.

Несколько миллионов.

Эта сумма звучит сейчас нереально. Как из другой жизни. Из жизни, где люди тратят такие деньги на свадьбы, машины, статус. Не на то, чтобы их ребёнок мог снова бегать по полю.

Я медленно киваю. Спрашивать больше не о чем.

Врач говорит ещё что-то про сроки, про наблюдение, про перевод в палату, но я почти не слышу. В голове звучит только одно ненавистное осознание: у меня нет этих денег.

Все уходит в ипотеку. В спортивную школу. В то, чтобы кормить, лечить и содержать мальчика в подростковом возрасте.

Я сейчас я не знаю, где достать эти деньги.

Мне нужно идти к Ване. Посмотреть ему в глаза. Улыбнуться. И сказать, что футбол закончился. Что он справится. Что есть другие мечты. Что жизнь не кончается.

Я поднимаюсь со стула, чувствуя, как внутри всё крошится, но лицо остаётся неподвижным. Мама должна быть сильной. Даже если внутри пустота.

Я делаю шаг к двери в палату, как вдруг слышу за спиной голос Егора.

— Таня, подожди.

Я замираю всего на секунду. Даже не оборачиваюсь.

— Не надо, — резко говорю я. — Правда. Не сейчас.

Он подходит ближе.

— Я просто…

— Нет, — перебиваю я и наконец поворачиваюсь. — Это мой сын. И я сама ему скажу.

В горле ком, но я заставляю себя держаться прямо.

Он смотрит на меня долго, будто хочет что-то возразить, но в итоге молчит. И это молчание сейчас, пожалуй, единственное, за что я могу быть ему благодарна.

Я отворачиваюсь и иду к двери.

Каждый шаг даётся с трудом. Но я иду. Потому что за этой дверью лежит мой мальчик. И какой бы ни была правда, он должен услышать её от меня.