Глава 27

Зоя

— Я оставлял данные по аварии, мне звонили, задавали вопросы. Паше — тоже.

— Почему Паше, а не мне?

— Наверное, потому, что он, как настоящий мужчина, хотел оградить тебя от стресса? Я просто решил его подбросить. Не мое дело, но парню нужна компания, а еще его бы не помешало тормозить в некоторые моменты.

Сердце в тот же миг застывает на месте, словно его схватил паралич.

— Что ты имеешь в виду? И давай без намеков! — требую я, уперев руку с прихваткой в бок.

— Ты очень решительная, выглядишь восхитительно, — роняет Алекс. — Любишь сразу к делу?

— Речь идет о моем сыне. Говори, если есть, что сказать!

В этот момент на кухню протискивается сын.

Алекс едва заметно указывает на него взглядом и отходит к столу, сев за него. Ах, наглый… Не татарин, случайно? Волосы темные, слегка вьющиеся, глаза глубокие. Нет, вроде на татарина не похож.

Но.. наглый, напористый! Еще и намекает, мол, не при Паше. Кто-то бережет напряженные и взвинченные чувства моего сына-подростка, от которого и за малое можно огрести недовольством и бунтом?!

Пусть меня возмущает наглое, захватническое поведение Алекса, все же… Он заставляет меня встрепенуться и остро чувствовать все — вкусы, запахи, поведение, нюансы.

Черт побери, этот красавчик так инородно смотрится за большим столом на кухне, что я даже вазу с цветами начинаю разглядывать, отмечая детали.

— Мам, есть хочу! Пахнет вкусно.

— Садись за стол, чай налью. Тебе с молоком, как обычно? — спрашиваю я и язык прикусываю, вспомнив, что чай с молоком любил пить Митя.

— Без молока. С сахаром и лимоном, — неожиданно просит Пашка и добавляет. — Видел кое-кого кое с кем.

Голос сына нагнетает. Воздух кухни, и без того жаркий, становится невыносимо душным. Включаю вытяжку, завариваю чай, накрываю на стол.

На ладонях Алекса медленно оседает пена, а во мне,напротив, поднимается какая-то муть неприятной пеной.

Замечаю, как сын дергает ногой, как он двигает челюстью и прищуривает глаза. Так на отца похож…

Гоню эти мысли прочь.

— Не спросишь? — уточняет с вызовом.

— Паш, я хочу поужинать и…

— Пахан своей шмаре твое кольцо дал мерить. Обручальное! — выпаливает. — Еще эта тварь беременная. Пузо свое поглаживала! Это что…. — кривится. — У меня типа… родственники появятся?

С укором смотрю на Пашку. Обязательно… вот так… При посторонних?!

Что отец, что сын, деликатностью не отличаются.

Он же меня убивает, неужели не ясно?

Пальцы с трудом удерживают чайник, еще надо кружки расставить, блюдца к ним… и ложки подать…

Где мои чайные ложки? Серебряные такие, красивенькие.

Родители на свадьбу подарили.

Сколько лет прошло, но эти чайные ложки до сих пор мои любимые. В комплекте к ним еще щипчики для кускового сахара.

Думаю, о чем угодно, только чтобы не сойти с ума и не сдохнуть от боли. Но слезы все же набегают и чашки стучат предательски, когда я ставлю их на стол, все дребезжит, расплывается.

— Извините. Я сейчас.

Из кухни выбегаю еще тихо, но уже на пороге из дома реву.

Вот так значит, да?

Еще и ребеночка заделал молодой… Наверное, поэтому Митя так об этой Лере печется, машины ей обещал…

Черт знает что еще?

Курорты… Квартиры?!

Никак не могу остановиться!

Даже когда уже не колбасит, и грудная клетка, устав сжиматься и разжиматься, уже ноет от болезненных рыданий, тело еще потряхивает.

— Я тебя расстроил? — слышится за спиной сопение сына.

Интересно, долго он за моей спиной топчется?

Долго наблюдает?

По плечам скользит шаль…

Я ее точно не брала. Значит, сын прибежал.

Опускается на крыльцо рядом со мной, говорит:

— Ма, если что, я при разводе с тобой останусь. К этому с его выдрой жить не пойду. Мы же вместе? — спрашивает осторожно.

Заставляю себя кивнуть. Горло першит слезами, голос гундосый.

— Конечно, вместе. Что ты такое говоришь?

— А тебе не противно? Ну… На меня смотреть. Мы с ним похожи, и все такое.

— Вот что ты меня доводишь? Я снова плакать буду. Дурак. Надо же было такое сказать. Ты — лучший сын в мире. Мой сын…

Замираем.

Слышу, как бухает сердце в груди сына.

Ему тоже нелегко и пусть Дима тысячу раз умничает, что все развел, что сын за себя постоять может, что никто нашего мальчика не травит, но я, как мать, чувствую. Я всю его боль, злость и обиду чувствую, как свою собственную, а ее так много, безумно много — хочется, чтобы кто-то это забрал. Забрал и унес, словно это не мое…

В воздухе тянет сигаретным дымом.

Кто-то курит неподалеку. Вспоминаю об Алексе. Не ушел же!

Прекрасно, у нашей драмы есть еще и свидетель.

Душевный стриптиз — самый неловкий.

Я бы лучше голой перед незнакомцем расхаживала, чем позволила ему стать свидетелем такого глубинного раскола нашей семьи и себя, в частности.

Не знаю, как собрать себя. Живот сына издает голодный рев, Пашка смеется через нос.

— Ма, я есть хочу.

— Да, сейчас пойдем.

— Может, на улице посидим? Я в беседке свет включу, — предлагает сын и сам же решает. — Посиди, я накрою.

— Хорошо. Чайник только включи снова.

— Ага.

Пашка резво поднимается и уходит. Я все-таки поднимаюсь и спускаюсь по ступенькам, сев в плетеное кресло, чтобы не мешать бегать сыну туда-сюда. По сути, я все достала. Только перенести и расставить.

— Поговорить хочешь? — слышится немного позади голос Алекса.

— Нет.

— А покурить?

— Не курю.

— Выпить?

— Только пьяной истерики мне не хватает.

— Отомстить? — наплывает сзади голос Алекса, касаясь моих волос.