Глава 27

Словно камень падает с плеч. Надеюсь, что долго теперь не увижу предателя. Встаём. Выходим из зала. В коридоре он нагоняет меня. — Довольна? — шипит мне в спину. — Отобрала последнее? Квартиру, которую я заработал? Его слова на меня больше не действуют. Я женщина, знающая себе цену. Оборачиваюсь. — Ты ничего не «заработал», Антон. Ты украл. И тебе ещё повезло, что суд оставил тебе тот дом в Витязево. Который, кстати, тоже куплен на украденные деньги. — Почему же я до сих пор не арестован? Это мой дом! Моя земля! О чём можно говорить с человеком, перевирающим любые факты? Ему не обвинять Дмитрия нужно, а руки целовать за спасение. Презрительно фыркаю, выговаривая на прощание: — Теперь — да. Наслаждайся. Там, кстати, крыша течёт. И соседи не очень любят бывших генералов-взяточников! — Я поворачиваюсь к Анне Марковне. — Пойдёмте. Антон кричит мне вдогонку, его голос раскатывается по пустому коридору: — Это ещё не конец, Вероника! Думаешь, ты выиграла? Ты проиграла! Ты потеряла героя-мужа! Твой сын будет расти без отца! И когда-нибудь он спросит тебя, почему, а ты не сможешь ответить! Я не оборачиваюсь. Уверенно иду вперёд. Каблуки туфель отчётливо стучат по каменному полу. Каждый шаг — это удаление. От него. От гнетущего кошмара, в котором прежде жила. От чёрной ауры мужчины, рядом с которым женщины не купаются в любви, а существуют. Сердце стучит ровно. В душе ни капли сожаления, только досада, что не могла развестись с ним раньше. На улице холодно, но свежо. Передёргиваю плечами под порывом осеннего ветра. Снимаю с волос красный лист клёна. И с огромным облегчением вдыхаю морозный воздух полной грудью. — Спасибо, Анна Марковна. — Не за что. Он сам себя закопал… — Она пожимает мне руку. — Документы о вступлении решения в силу вам направят. Алименты буду взыскивать, даже если у него будет доход только с продажи яблок с того участка. Спокойной жизни, Вероника Викторовна. Она уходит. Я остаюсь одна на ступенях суда. Достаю смартфон. Первым делом звоню в школу Артёма, договориться, чтобы его отпустили пораньше. Потом набираю номер Дмитрия. — Всё кончено, — говорю, когда он берёт трубку. Совершенно забыв, где он работает. — Я знаю. Мои люди были в зале. Поздравляю!— он искренен. А как иначе, если в том, что я сейчас свободна, с квартирой в Москве и новым назначением — большая доля его заслуги. — Не с чем поздравлять. Просто… не поверишь — в душе и голове тихо стало. Не нужно постоянно ожидать от него подвоха. — Это и есть победа. Тишина после битвы. Хотя я бы на твоём месте не стал совсем расслабляться. Друзей у него почти нет, но есть соучастники, — не очень-то охотно он говорит. — Полгода крутим и почти на одном месте стоим…— Он переводит разговор, не желая меня пугать. — Как Артём? — Не знаю… Устала врать, сочиняя сказки о папе-супермене на задании правительства. Сегодня надо всё ему рассказать. Поговорить как со взрослым. — Хочешь, я буду рядом? — Нет. Я сама должна это сделать. Одна. Вечер. Наша новая, пока ещё полупустая квартира. Артём сидит за столом, ковыряет вилкой котлету. Он чувствует напряжение. — Мам, а что было в суде? Ты выиграла? Киваю, зная насколько для него это болезненно. — Да, сынок. Выиграла. — А папа теперь не будет с нами жить?— он тянет каждое словно, в надежде на чудо. К сожалению, чудеса случаются только под новый год. Я на роль Снегурочки, а тем более Деда Мороза не подхожу. — Нет. Папа теперь будет жить в другом доме. Далеко отсюда. Он вскидывает голову, вонзая в меня взгляд папиных глаз. Как бы я хотела ответить по-другому или забрать на себя боль любимого мальчика. — А я увижу его когда-нибудь?— глаза Артёма на мокром месте. Я сажусь рядом с ним, беру его руку в свои. — Конечно, увидишь. Если захочешь. Но… сынок, папа совершил очень плохие поступки. Нечестные. И теперь у него будут большие проблемы. Надолго. И тебе, возможно, будет больно и стыдно из-за этого. Но это — не твоя вина. Ты понимаешь? Он смотрит на меня большими, серьёзными глазами. В них мелькает понимание. — Он плохой человек?— вопрос утверждение. Я замираю. Как ответить? Сказать, что отец негодяй и возможно убийца? Дети всегда считают себя виноватыми в проступках родителей. Отвечаю, тщательно подбирая слова. — Он… он выбрал неправильный путь. И теперь ему придётся за это отвечать. Но он — твой отец. И часть тебя — от него. Хорошая часть. Ты — добрый, честный и смелый. И не дай никому убедить тебя в обратном. Он кивает, обнимает меня. Роли меняются. Это он пытается меня успокоить, уберечь от боли. — Я люблю тебя, мама. С трудом сдерживаю слёзы. Сердце разрывает от нежности. Ради того, чтоб сын остался таким, стоило вступить в бой с тираном. Обнимаю его в ответ. — И я тебя, солнышко. Больше всего на свете. Ночью, когда он засыпает, я сижу у окна и смотрю на огни Москвы. Во мне нет радости. Есть пустота, которую ещё предстоит чем-то заполнить. И уверенность. Я свободна. По-настоящему. Вздрагиваю от осторожного стука в дверь. Смотрю на часы. Кто мог прийти в это время? Подхожу, смотрю в глазок. Дмитрий. С бутылкой хорошего вина и неуверенной улыбкой. — Не вовремя? — спрашивает он через дверь. Я открываю. — В самый раз. Мы сидим на кухне. Молча пьём вино. Не нужно слов. Он просто здесь. И его присутствие — не груз, а опора. — Не передумала завтра лететь за вещами? — говорит он, наконец.— Ветров тоже будет там. Будет сдавать дела. Ему подписали отставку. — Я знаю, но не могу не лететь. Мне нужно забрать маму. — А Артём? — С кем я его оставлю? Конечно, летит со мной. Назад поездом. Мама боится самолётов. — Если сумеешь вернуться через пару недель, успеешь к предъявлению нового обвинения. Уже по делу о событиях в Чечне. Тебя могут вызвать как свидетеля. Готовься. Я ничего не могу поделать со вспышкой страха сжавшей сердце. Киваю. Значит, тишина продлится недолго. Придётся снова погружаться в тот ужас. Но теперь — не как жена, а как свидетель. Чтобы поставить точку. Не только в своём браке. В его преступлениях.