Глава 31. Работа на двоих

Глава 31. Работа на двоих

Артём

Предложение приходит в тот момент, когда я наконец начинаю понимать, как хочу жить. Большая реставрационная работа в другом городе. Три месяца на месте, потом ещё выезды. Деньги хорошие. Такие, ради которых раньше сразу говорил да, а потом объяснял близким, что упускать нельзя.

Сижу над письмом и вижу, как прошлое протягивает мне знакомый инструмент. Можно снова назвать работу необходимостью и не признаться, что ещё она даёт удовольствие: сложность, признание, возможность доказать себе, что умею больше небольших кресел.

Звоню Оксане прежде, чем соглашаться.

— Если я буду уезжать на несколько недель, как с Асей?

Она молчит.

— Ты уже решил?

— Нет.

— Тогда сначала поговори с дочерью. И подумай, сколько раз она услышит «потом».

Оксана не запрещает. От этого решать тяжелее.

С Ириной встречаемся вечером. У неё сложный день, я знаю. Думаю отложить, но понимаю: если всё время ждать, когда ей станет легко, она узнает о моей жизни последней.

Рассказываю.

Она слушает, потом спрашивает про сроки, деньги, что именно мне интересно. Я ждал тревоги или обиды. Вместо этого она смотрит на задачу так же внимательно, как на сложный заказ.

— Ты хочешь поехать?

Мы уже несколько недель на «ты». Каждый раз слышу это с удовольствием.

— Хочу часть работы. Не хочу исчезнуть на три месяца.

— А можно договориться на часть?

— Не знаю. Письмо такое, будто нужен человек целиком.

Ирина улыбается устало.

— В письмах часто так пишут. Можно спросить.

Мне почти смешно. Я учу её не брать на себя лишнее, а сам сижу перед чужим условием, как будто оно последнее слово мира.

— Ты не против?

Она смотрит внимательнее.

— Мне будет не хватать тебя. Но я не хочу, чтобы через год ты сказал, что отказался от важного из-за меня. Сначала пойми, чего хочешь сам. Потом обсудим, что это значит для нас.

Я люблю её в этот момент сильнее, чем умею сказать. Не за удобство. За то, что она не делает вид, будто выбор ничего не стоит.

Ася реагирует иначе.

— Ты опять уедешь?

Это «опять» относится к годам, когда я жил с её матерью. Ребёнок хранит историю не по удобным для взрослых главам.

Сажусь рядом.

— Пока не решил. Если поеду, не на всё время. Хочу понять, как сделать так, чтобы наши дни не исчезли.

— Ты обещал в ноябре на выступление.

— Помню.

— Ты и тогда помнил.

Она имеет право так сказать. Я действительно однажды приехал, когда всё уже закончилось. В руках был огромный букет, который не заменил пустое место в зале.

Не обещаю, что никогда больше не опоздаю. Рассказываю, как буду проверять даты и какие условия предложу. Ася слушает недоверчиво. Доверие ребёнка восстанавливается не одной правильной беседой.

На следующий день звоню заказчику. Предлагаю формат, в котором могу отвечать за свою часть и не жить на объекте три месяца. Сумма будет меньше. Некоторые возможности уйдут другому мастеру. Мне неприятно это произносить, но голос не ломается.

Заказчик обещает подумать.

В мастерской Ирина сводит расчёты по нескольким проектам. У неё теперь работа и у Ольги, и со мной. Я боюсь, что она опять заберёт весь объём, пока не упадёт. Не говорю «тебе нельзя». Спрашиваю, что у неё с расписанием.

Она показывает календарь. В нём есть не только заказы, но и пустые блоки.

— Это что?

— Ничего. Специально. Если всё заполнить, любая сопля разрушит неделю.

Смеюсь.

— Очень профессионально.

— Выстрадано.

Заказчик соглашается на часть моих условий. Я беру меньше, чем мог бы, но остаюсь человеком, которого близкие будут видеть не только на экране. Ирина радуется не так, будто я принёс ей доказательство любви. Так, будто у меня получилось важное собственное решение.

Через неделю я уезжаю на пять дней. Ася требует фотографировать всё интересное. Ирина просит не работать в дороге, когда за рулём. Я ловлю себя на том, что хочу звонить ей не с отчётом, а просто потому, что в комнате гостиницы тихо без её голоса.

В первый вечер в гостинице я разбираю сумку и нахожу между футболками Асин рисунок. Внизу маленькими буквами: «Покажи, где ты будешь спать». Не признание, не открытка. Задание человеку, который однажды уже обещал позвонить из другой жизни и слишком часто забывал.

Фотографирую комнату. Кровать, стол, окно с видом на аптечную вывеску. Потом делаю ещё один снимок — выключатель возле подушки.

«Очень важная деталь. Можно не вставать».

Дочь отвечает сразу:

«А чайник есть?»

Фотографирую чайник.

«Кружка одна?»

«Две. Вторая для печенья».

Она присылает смеющийся смайлик. Я сижу на незнакомой кровати и чувствую себя так, будто справился с работой, за которую никто не заплатит, но которую всё-таки нельзя передать другому мастеру.

Объект находится в старом доме, где после ремонта собираются открыть небольшой гостевой зал. Меня пригласили из-за лестницы и нескольких предметов, которые хозяева хотят сохранить. Перила с потёртой древесиной, дверцы встроенного буфета, стол, возле которого прожили несколько поколений. Не дворец. Достаточно сложная работа, чтобы не хотелось делать её наспех.

На первой встрече управляющий, Борис, пожимает руку крепче, чем нужно.

— Хорошо, что добрались. Нам как раз человек нужен, который не станет на каждую щепку бумагу писать.

Смотрю на лестницу. На одной ступени лежит удлинитель, через него перешагивают рабочие. У стены под полиэтиленом стоят снятые дверцы.

— Сначала посмотрю, — отвечаю.

Через час выясняется, что «несколько предметов» успели превратиться в весь первый этаж. На столе лежит ещё одна ведомость, которой не было в письме. Кто-то добавил цифры ручкой, рядом с моей фамилией.

— Это пока предварительно, — говорит Борис. — Вы же на месте. Разберёмся.

Я узнаю интонацию и потому раздражаюсь сильнее, чем стоило бы. Раньше сам произносил: раз уж ты здесь, посмотри ещё. Ирина теперь учится не соглашаться автоматически. Мне, оказывается, тоже полезно.

Прошу показать владельца или человека, который утверждает объём. Борис хмурится.

— Я всё веду.

— Тогда давайте сверим, что именно ведём вместе.

Он достаёт телефон, звонит. На лестнице становится тесно от людей, которым я мешаю вовремя начать. Раньше я бы уже взял инструмент, чтобы доказать, что не ленюсь. Сегодня фотографирую состояние деталей и записываю вопросы.

К полудню приезжает хозяйка, Марина. Она торопится, извиняется, одновременно отвечает на сообщения. Я показываю две ведомости.

— Мы договорились на вот эту часть. Вторую оценить могу, но в те же пять дней не помещу.

Она смотрит на Бориса.

— Вы же говорили, мастер всё успеет.

Он разводит руками.

— Я думал, можно совместить.

В этой фразе всегда так удобно отсутствует тот, кто будет совмещать.

Я объясняю последовательность: сначала проверить крепления и состояние, потом выбирать подход к работе. Не обещаю сроки на то, чего ещё не видел. Марина слушает внимательнее, чем я ожидал. Просит прислать отдельно, что нужно решить сейчас, а что можно отложить.

Когда она уходит, Борис наклоняется ко мне.

— Зря вы при ней. Мы бы между собой…

— Между собой потом не согласуем её ожидания.

Он молчит и идёт к рабочим.

Мне неприятно. Хочется, чтобы на новом месте сразу были рады. Очень похоже на желание женщины в незнакомой семье: я сейчас всё сделаю, вы только не считайте меня трудной.

Набираю Ирине сообщение, потом стираю. Она не обязана в обед становиться моим производственным советом. Пишу короче:

«На объекте работы больше, чем в письме. Объём уточняем. Пока всё по плану поездки. Как вы?»

Через некоторое время приходит фотография Мишиной ладони, испачканной чем-то оранжевым.

«Морковь победила. У меня всё в пределах плана, кроме стены».

Смотрю на снимок дольше, чем нужно. У неё тоже идёт работа, только клиент не признаёт ни утверждённого объёма, ни перерыва на обед.

Во второй половине дня нахожу на нижнем торце дверцы старую карандашную отметку. Высота, дата, две буквы. Не редкость и не тайна, просто след человека, который когда-то снимал мерку. Мне хочется показать Ирине. Не потому, что это романтично, а потому, что она умеет радоваться точности, за которой виден чей-то труд.

Делаю снимок, отправляю без объяснений.

Она отвечает:

«Кто-то тоже боялся забыть размер».

Улыбаюсь.

Вечером Борис приносит мне лист на подпись. Говорит, для пропуска расходников, обычная формальность. Лист заполнен наполовину, внизу место под ещё несколько строк.

Я даже не протягиваю руку за ручкой.

— Давайте заполненный.

— Да там остатки потом внесут.

— Тогда потом подпишу.

Он удивляется. Я не объясняю, что видел женщину, которая месяцами пыталась вернуть себе право верить собственной памяти. Её история не должна становиться моей страшилкой для чужих людей.

Просто жду, пока лист допишут, и читаю. Оказывается, кроме расходников в нём стоит подтверждение приёмки старого покрытия. Я его не принимал.

Убираем пункт. Борис вздыхает, но спорить не начинает.

По дороге в гостиницу покупаю нормальный ужин. Не булку, которую можно съесть над инструментами, а еду, для которой нужно сесть. Это ещё одна договорённость с собой: не превращать каждую поездку в испытание, после которого близким достаётся человек, способный только спать.

Ася звонит сама.

— Пап, ты видел моё сообщение?

Открываю. В классе снова поменяли время репетиции. Она отправила утром, я прочитал, но не ответил. Сразу хочется оправдаться объектом, людьми, накладной. Всё правда. Но её вопрос тоже правда.

— Видел. Не ответил. Извини. Сейчас внесу в календарь.

Она молчит.

— Я не спрашивала, что ты внесёшь.

Сажусь на кровать.

— А что?

— Ты приедешь?

В горле становится сухо. Девятилетнему человеку не нужен рассказ о моём развитии. Ему нужно знать, будет ли место в зале опять пустым.

— На выступление приеду. Поездка заканчивается раньше. Если случится что-то, что помешает, ты узнаешь от меня сразу, а не когда уже выйдешь со сцены.

— Ты так серьёзно говоришь.

— Потому что для меня это серьёзно.

Она долго дышит в трубку, потом спрашивает, можно ли показать платье. Поворачивает камеру. Оксана стоит за её спиной, держит плечики.

Я не произношу привычное «красивое» и не пытаюсь вернуться к работе. Спрашиваю, удобно ли поднимать руки, не колется ли шов, те ли туфли. Ася оживляется, рассказывает целую историю про одноклассницу, которая хочет такое же.

Оксана встречается со мной взглядом на экране. Не улыбается благодарно, словно я сделал ей подарок. Просто кивает. Это мой ребёнок, я не помогаю бывшей жене быть её родителем. Я сам им остаюсь.

После звонка перечитываю письмо заказчика. Предлагают задержаться ещё на неделю — если удастся, обещают расширить оплату. Срок ответа до утра.

Работа действительно интересная. И деньги не лишние. Я чувствую, как легко могу начать складывать из этих двух обстоятельств доказательство, что выбора нет.

Открываю календарь. Сначала смотрю на Асину дату. Потом на согласованные дни. Потом уже на цифры.

Отвечаю, что эту поездку не продлю. Дополнительную часть можно обсудить отдельно после оценки и без обещания моего постоянного присутствия.

Палец на секунду задерживается над кнопкой отправки.

Мне тридцать девять, а всё ещё кажется, что после отказа работу навсегда отдадут кому-то более удобному.

Отправляю.

Ничего не происходит. Не гремит телефон, не закрывается профессия, в которой прожил столько лет. На экране остаётся обычное письмо.

На следующий день Марина просит объяснить ей, как можно организовать вторую часть без моего непрерывного пребывания. Мы садимся в пустой комнате, считаем выезды и работу местного мастера. Он моложе меня, зовут Илья, сначала молчит, потом начинает задавать точные вопросы.

Я ловлю себя на неприятном желании оставить самую сложную часть за собой. Так будто меня нельзя заменить, и это приятно. Потом вспоминаю, что сам же не хочу оказаться человеком, без которого всё рушится.

Показываю Илье одну из деталей. Он предлагает свой вариант крепления. Не всё мне нравится, объясняю почему. Он не обижается, рисует иначе. Через полчаса у нас есть рабочий разговор, а не мой экзамен для него.

К вечеру Борис приносит заполненную ведомость. Кладёт на стол со словами:

— Тут уже без сюрпризов.

Читаю. Сюрпризов действительно нет.

— Спасибо.

Он смотрит насторожённо, потом усмехается.

— Всё равно прочитаете?

— Всё равно.

— Ну и правильно.

Из неприятного начала не обязательно получается война. Иногда люди просто привыкают, что границы не исчезнут, и начинают об них меньше ударяться.

Ирина звонит, когда я чищу инструмент. По первому вдоху слышу, что день у неё плохой.

— Ты можешь пять минут? — спрашивает.

Вокруг стоят рабочие, грохочет пылесос. Выхожу в коридор, закрываю дверь.

— Могу.

Она рассказывает про пересчёт у заказчицы. Срок сдвинули, а часть исходных данных поменяли после того, как она уже сделала работу. Теперь ей предлагают просто поправить, потому что «там же почти всё готово».

Я сразу знаю, что сказать. Нужно не соглашаться, нужно показать переписку, назвать новые сроки. Слова уже стоят во рту. Но она звонит не обязательно за тем, чтобы я ещё раз объяснил ей её же профессию.

— Тебе сейчас нужен совет или просто выговориться?

На другом конце тишина.

— Я не знаю. Мне кажется, я опять всё испортила. Сказала, что за вечер не успею, а теперь боюсь, что меня больше не позовут.

Прижимаюсь спиной к прохладной стене.

— Я вчера отказался продлевать поездку. Полчаса после этого думал, что больше никто никогда не даст мне работу.

Она выдыхает со смешком.

— Правда?

— Правда. Пока не перестал смотреть в почту.

— А сейчас?

— Сейчас обсуждаем другой формат.

Ирина молчит. Слышно, как она что-то перекладывает, потом говорит:

— Я не хочу, чтобы ты всё время приезжал к человеку, у которого проблемы.

Смотрю на закрытую дверь. За ней мои проблемы с объёмом, чужими ожиданиями и собственной привычкой быть незаменимым. Если скрыть всё это от неё, действительно получится, что трудности есть только у Иры.

— У меня они тоже есть. Я просто сегодня раньше начал рассказывать про лестницу.

Она смеётся — первый раз за разговор.

Обсуждаем её письмо. Я не диктую. Она читает вслух, сама меняет несколько фраз. Там, где хочет написать «извините, что подвожу», останавливается.

— Я ведь не подвожу, да?

— Ты сказала, что можешь сделать и когда.

— Хорошо.

В голосе нет облегчения навсегда. Просто на сегодняшний вечер хватает.

Позже она присылает: «Ответили. Согласовали до четверга. Часть правок отдельно».

Я радуюсь не меньше, чем своему решению с заказчиком. Потом замечаю следующее сообщение:

«Миша проснулся. Я очень хочу, чтобы кто-нибудь сейчас просто помыл пол».

Нельзя приехать. До неё несколько часов дороги, завтра работа, у неё не катастрофа. И всё равно мучительно хочется немедленно что-нибудь сделать, чтобы перестать быть человеком на другом конце телефона.

Открываю приложение доставки. Уже выбираю продукты, когда останавливаюсь.

Она сказала про пол. Не про еду. И не просила, чтобы я без спроса отправлял в её маленькую квартиру ещё три пакета заботы.

«Могу заказать то, что тебе нужно. Или просто побыть на связи, пока укладываешь. Что сейчас лучше?»

Ответ приходит не сразу.

«Побудь. Только можно я не буду разговаривать?»

«Можно».

Ставлю телефон рядом, убираю инструмент, слышу её шаги и Мишино возмущённое гуление. Иногда она что-то шепчет сыну. Иногда вздыхает. Ни одна такая минута не выглядит достаточно значительной, чтобы о ней рассказывать. А мне кажется, именно их мне раньше и не хватало в собственной жизни.

Когда он засыпает, Ира тихо говорит:

— Я здесь.

— Я тоже.

Мы не произносим ничего большого. Я спрашиваю, ела ли она. Она отвечает честно: толком нет.

— Тогда сначала поешь. Я пока душ приму. Потом десять минут, если останутся силы.

— Ты мне командуешь?

Вопрос лёгкий, но я слышу, что она проверяет.

— Предлагаю. Можешь отказаться.

— Не хочу отказываться. Хочу бутерброд.

После разговора иду в душ и стою под водой дольше обычного. Чувствую усталость в плечах. Не неприятную, которая делает всех вокруг помехой, а простую: я работал, разговаривал, был нужен и не сделал из этого подвиг.

В четверг на объекте торопят с промежуточной сдачей. Борис просит поставить деталь на место, чтобы хозяйка увидела законченный вид. Я показываю участок, где ещё нужно дождаться нормального состояния покрытия. Он вздыхает, смотрит на часы.

— Фотографу бы снять.

— Снимет позже.

— Вы уедете.

— Илья останется. Я объяснил последовательность.

Илья стоит рядом и впервые отвечает сам:

— Не будем ставить сегодня. Я завтра проверю и вам скажу.

Борис смотрит на нас обоих, потом убирает телефон.

Мне становится спокойно. Не потому, что я победил. Потому, что можно уехать и не оставлять после себя задачу, о которой никто ничего не понимает.

Вечером пакую сумку. Ася прислала список того, что хочет увидеть на фотографиях. Не сувениры: лестницу, старую ручку, комнату, где «у вещей ноги как у зверей». Снимаю для неё ножку кресла с резным листом. Для Ирины — тот самый карандашный размер, который мы решили не убирать с обратной стороны.

Потом звоню Оксане. Не чтобы сообщить, что прекрасно справился. Уточнить время выступления и что нужно привезти. Она говорит, всё готово, только Ася волнуется.

— Я приеду раньше, — отвечаю.

— Хорошо.

Ни похвалы, ни сомнения. Обычное «хорошо», которому ещё предстоит соответствовать делом.

Утром сдаю ключ от гостиничного номера. Администратор спрашивает, вернусь ли.

— Возможно. Но не надолго.

Она улыбается, ей всё равно. А я впервые слышу в собственном ответе не оправдание ограниченной жизни, а её точное устройство.

На заправке останавливаюсь и пишу Ирине, что выехал. Не отправляю сообщения за рулём, хотя дорога пустая и очень хочется предупредить, что купил мандарины.

Она отвечает фотографией окна. На подоконнике лежит Мишин носок и стоит чашка. Обычный свет в обычной кухне.

«Будем рады. Только без раннего звонка: он как раз уснёт».

Улыбаюсь и убираю телефон.

У меня есть куда ехать. И есть люди, которые за эти пять дней не перестали жить, пока ждали меня. Я не должен возвращаться героем, который наконец-то всё устроит. Нужно просто приехать в то время, о котором договорились, и услышать, если сегодня им нужно другое.

Возвращаюсь в пятницу. У Ирины горит окно. Поднимаюсь с пакетом мандаринов и долго ищу ключи, пока вспоминаю, что ключа от её двери у меня нет.

Звоню. Она открывает с Мишей на руках.

— Привет.

Смотрю на них и понимаю: войти можно не потому, что у тебя есть ключ.

Потому, что тебя ждут.