Глава 9

Три дня Анна не выходила из дома. Взяла отпуск за свой счет без объяснения причин. Да и как объяснить, что твоя жизнь вдруг рассыпалась, как карточный домик от случайного дуновения? Как рассказать о том, что двенадцать лет оказались ложью?

Она замкнулась в себе. Отключила звук на телефоне. Задернула шторы. Часто варила кофе. На столе стояли бесконечные чашки уже остывшего кофе.

Три дня она металась между гневом и отчаянием. Между желанием позвонить Михаилу и выплеснуть все слова, которые жгли горло, и желанием свернуться калачиком под одеялом и плакать, плакать, плакать, пока не останется ничего. Ни слез. Ни боли. Ни воспоминаний.

Михаил звонил. Снова. И снова. И снова.

В ее телефоне насчитывалось уже двадцать пять пропущенных вызовов. Двадцать пять. Один за каждые полгода их совместной жизни, если подумать.

Она не отвечала.

Он присылал сообщения.

"Давай поговорим", "Аня, пожалуйста", "Я могу все объяснить", "Я люблю тебя"…

Она не читала их. Но каждый раз, когда экран загорался новым уведомлением, сердце делало этот глупый кульбит. По привычке. По дурацкой, въевшейся в кровь привычке ждать от него весточки.

На четвертый день к ней в квартиру пришла Марина. Ее подруга и коллега по совместительству. С маленьким тортиком и бутылкой полусухого вина.

— Ого, — только и сказала Марина, замерев на пороге. Ее взгляд скользнул по коридору, остановился на осколках вазы, на разбросанных журналах, на ксерокопиях документов, которые почему-то валялись посреди гостиной.

Осколки хрустальной вазы так и лежали на полу, поблескивая под лучами солнца, пробивавшимися сквозь неплотно задернутые шторы. Повсюду были разбросаны вещи. Книги. Фотоальбомы. Свечи.

Одежда Михаила валялась в прихожей неопрятной кучей — Анна собрала все, до чего могла дотянуться. Его любимый серый свитер, который он носил дома. Его строгие рубашки с запонками — тридцать четыре штуки, она считала, когда снимала с вешалок. Его шарфы — синий в полоску, черный кашемировый, бордовый шелковый, подарок от нее на прошлое Рождество. Она швырнула все это в кучу, ногой отпихнула к стене. Хотела выбросить в мусоропровод. Не смогла. Рука не поднялась. Идиотка. Такая же идиотка, какой была все эти годы.

Марина переступила через кучу одежды, прошла на кухню, молча достала бокалы. Открыла вино. Налила.

— Рассказывай! — Марина протянула Анне бокал и выжидательное посмотрела ей прямо в глаза.

Анна качнулась в нерешительности, взяла бокал дрожащими руками и начала говорить. Ее как будто бы прорвало после долгого молчания.

— Он мне изменял, — сообщила Анна, делая большой глоток. Вино было терпким. Не таким, как она любила. Но какая теперь собственно разница? — Шесть лет он обманывал меня.

Она сделала еще глоток. Комок в горле не проходил.

Марина слушала молча, дав ей возможность полностью высказаться.

— Представляешь в Питере у него есть дочь. — Анна с трудом произнесла это в слух. — И другая женщина. Ты оказалась права.

Она вспомнила, как Марина однажды спросила, не кажется ли ей странным, что Михаил так часто ездит в командировки. Тогда Анна обиделась на подругу. Резко оборвала ее. Боже, какой же дурой она была.

Марина не выглядела удивленной. И не было в ее взгляде того торжества, того "я же говорила", которое Анна подсознательно ожидала и боялась увидеть. Она молча гладила Анну по плечу маленькими круговыми движениями. Утешала словно ребенка.

— Ты знала? — Анна резко отстранилась. Внутри что-то оборвалось от этой мысли. Она бы не вынесла еще одного предательства. — Ты все знала?

— Нет, конечно, — покачала головой подруга. Вздохнула. Отвела взгляд. — Но я догадывалась, что что-то не так. Мужчины… они все одинаковые, когда врут. Одни и те же отговорки, понимаешь? "Прости, задерживаюсь. Важная встреча с заказчиком" и прочие бла-бла-бла …

Последние слова она обозначила пальцами в воздухе, как кавычки. Маленький жест. А Анне показалось, что в этот момент в сердце воткнули острый нож и резко повернули.

Анна закрыла лицо руками. Дура. Какая же она все-таки дура.

— Поехали ко мне, — предложила Марина. Ее голос был мягким, но настойчивым. — Тебе нужно выбраться отсюда.

Марина обвела разгромленную квартиру тревожным взглядом, красноречиво намекая на то, что Анне нужно сменить обстановку, чтобы вырваться из затягивающей воронки депрессии, которая, казалось, пропитала здесь каждый угол.

— Куда? — горько усмехнулась Анна. — У вас с мужем однокомнатная квартира. Я не могу стеснять тебя.

Анна отчаянно пыталась сдержать новый поток слез, готовый вот-вот хлынуть наружу.

— Тогда к твоим родителям, — настаивала Марина.

— И рассказать им, что их зять, которого они так любят, который для них почти как сын — двоеженец? — в голосе Анны звенела невыплаканная обида за родителей, которых эта новость ранит не меньше, чем ранила ее саму. — Нет, — твердо отрезала она, понимая, что не выдержит сейчас их сочувствия.

Марина тяжело вздохнула. Потом молча встала и пошла к холодильнику. Открыла его, поморщилась от запаха — что-то определенно испортилось за эти три дня. Достала сыр, нарезала его неровными кусками, разложила на тарелке. Поставила перед Анной.

— Ешь. Ты похудела.

Анна послушно взяла кусочек. Пожевала. Не почувствовала вкуса.

— Что ты собираешься делать? — спросила Марина после паузы. — Подашь на развод?

Анна пожала плечами. Она правда не знала, что делать. Мысль о разводе вызывала тупую боль. Словно ей предстояло срочно вырвать зуб. Знаешь, что надо, но так страшно и больно, что откладываешь до последнего.

Михаил был ее жизнью последние двенадцать лет. Ее первым мужчиной. Ее опорой. Тем, с кем она делила все свои радости и печали. Разве можно так легко оторвать от себя свою половину? Даже если эта половина оказалась гнилой насквозь?

— Мне нужно время, — тихо сказала она. — Время подумать и понять, как жить дальше.