Глава 1. Измена

Глава 1. Измена

Я поняла, что окончательно докатилась, когда стояла посреди детского магазина с колготками в одной руке, трусами с динозаврами в другой и пыталась посчитать, что нужнее: Соне новые колготки, потому что старые она сегодня утром порвала коленкой об асфальт, или Дане нормальные трусы, потому что динозавр на старых уже выглядел так, будто пережил не только юрский период, но и наш семейный бюджет.

В идеале, конечно, нужно было купить и то, и другое. В идеале еще неплохо было бы купить себе новые джинсы, потому что мои нынешние держались на честном слове, ремне и надежде, что я больше не буду приседать в общественных местах. Но идеал — это вообще такая смешная штука. В двадцать пять лет мне тоже казалось, что у меня будет идеальная семья, красивый дом, работа, на которую я буду ходить в строгом костюме, и муж, который будет смотреть на меня так, будто я лучшее, что с ним случилось.

В тридцать пять я стояла с детскими трусами в руках, в пуховике, который давно пора было отправить на пенсию, с волосами, собранными в какой-то отчаянный пучок, и думала, хватит ли денег до конца недели, если взять еще упаковку макарон по акции.

Очень взрослая жизнь. Очень состоявшаяся женщина. Просто мечта любого глянцевого журнала.

— Мам, ну купи мороженое, — Даня дернул меня за рукав.

— Сейчас зима, — автоматически ответила я, хотя сама прекрасно понимала, что это жалкий аргумент. Мороженое едят и зимой. Особенно дети. Особенно мой сын, который мог есть его в любой сезон, в любом состоянии и, кажется, даже во сне.

— И что? — Даня посмотрел на меня взглядом человека, которому восемь лет, но жизненный опыт уже позволяет разоблачать взрослую ложь.

— То, что у тебя горло недавно болело.

— Оно уже не болит.

— Оно просто затаилось.

Соня, которая до этого честно пыталась не ныть и поэтому выглядела особенно несчастной, подняла на меня большие глаза.

— Мам, а горло правда может затаиться?

Вот зачем я это сказала? Теперь у ребенка будет новая фобия. Горло в засаде. Прекрасно. Еще один пункт в копилку моих материнских достижений.

— Нет, солнышко, не может. Это я так сказала, — вздохнула я и положила колготки в корзину. Трусы с динозаврами тоже положила. Потому что, если честно, динозавр на старых действительно заслужил покой.

Кассир пробила покупки, я приложила карту и внутренне сжалась. Не люблю этот момент. Он всегда похож на русскую рулетку, только вместо пистолета терминал, а вместо выстрела надпись «недостаточно средств». Но в этот раз судьба решила не добивать меня у кассы детского магазина. Оплата прошла.

Ура. Мы богаты. Минус две тысячи четыреста девяносто рублей, зато с колготками.

Я запихнула пакет в сумку, поправила Соне шапку, которая всё время съезжала ей на глаза, и повела детей к выходу. До дома надо было еще зайти в аптеку, купить молоко, хлеб и что-нибудь к ужину. Желательно такое, что выглядит как еда, стоит как воздух и готовится само. Если кто-то когда-нибудь изобретет такие продукты, я лично поставлю этому человеку памятник. Прямо на кухне. Между кастрюлей и сушилкой для посуды.

Максим вчера сказал, что сегодня задержится. В последнее время он вообще часто задерживался. Совещания, встречи, клиенты, новый проект, важные переговоры. Список причин был такой длинный, что я уже почти могла сама их озвучивать вместо него. Иногда мне казалось, что если бы я спросила: «Ты когда будешь дома?», он ответил бы: «Поздно, у меня совещание с клиентами по новому проекту на важной встрече». Одним предложением, чтобы не тратить время.

Раньше я обижалась. Потом злилась. Потом пыталась поговорить. Потом перестала. Не потому что стало всё равно, нет. Просто есть такой момент, когда ты понимаешь: стучаться в закрытую дверь можно долго, но если за дверью человек надел наушники, включил музыку и решил, что тебя не существует, то виноваты будут только твои костяшки.

А у меня костяшки уже болели.

— Мам, а папа сегодня будет дома? — спросила Соня, перепрыгивая через темные мокрые пятна на тротуаре.

— Будет, — ответила я не слишком уверенно. — Просто поздно.

— Он мне обещал почитать про драконов.

Конечно. Про драконов. Максим обещал ей это уже четвертый день подряд. У нас дома книжка про драконов лежала на тумбочке возле кровати, как памятник отцовским обещаниям. Я каждый вечер сама читала Соне про огнедышащего Грора, а она слушала, но всё равно спрашивала, почему папа не пришел. И каждый раз я придумывала новую версию. Папа устал. Папа работает. Папа старается для нас. Папа любит тебя.

Последнее я говорила особенно бодро, потому что дети очень хорошо чувствуют, когда взрослый врет. А если уж врешь, делай это уверенно, Алина. Хоть в чем-то будь профессионалом.

— Сегодня, может, успеет, — сказала я.

Даня хмыкнул. Не зло, не грубо, просто как-то по-взрослому. И мне от этого стало неприятно.

— Он опять скажет, что у него дела.

— Даня.

— Что? Он всегда так говорит.

Я не нашлась, что ответить. Потому что ребенок был прав, а спорить с правдой у меня сегодня сил не было. Честно говоря, сил у меня не было вообще. Ни на правду, ни на ложь, ни на ужин. Хотелось лечь прямо здесь, на тротуаре, аккуратно положить под голову пакет с колготками и сказать прохожим: «Не обращайте внимания, это мать двоих детей перешла в режим энергосбережения».

Но нельзя. У меня дети. У меня дом. У меня муж, который зарабатывает деньги и считает, что этим закрыл все остальные вопросы. У меня холодильник, в котором грустно лежали два яйца и половина лимона. У меня жизнь, которую я сама когда-то выбрала, хотя иногда хотелось найти ту двадцатипятилетнюю дуру, которая сияющими глазами соглашалась на «зачем тебе работать, я сам всё обеспечу», и хорошенько потрясти за плечи.

Не сильно. Но от души.

Мы вышли на центральную улицу, где всегда было слишком много машин, людей и витрин, в которых отражалась женщина, подозрительно похожая на меня, только какая-то усталая, помятая и совсем не похожая на жену успешного мужчины. Успешный мужчина у меня был. Это да. Квартира, машина, деньги на продукты, кружки детям, отпуск раз в год, если Максим не слишком занят. Формально — грех жаловаться.

Неформально — иногда я чувствовала себя не женой, а бытовой техникой с функцией «мать», «ужин», «уборка», «не мешать».

— Мам, смотри, машина как у папы! — вдруг сказал Даня.

Я сначала даже не повернула голову. Машин как у Максима в городе хватало. Черный внедорожник, дорогой, блестящий, с тонированными стеклами. Каждый второй человек, который считал себя большим начальником, почему-то хотел именно такую. Видимо, в комплекте к машине выдавали уверенность, что тебе можно парковаться как попало и смотреть на всех с легким презрением.

— Угу, — сказала я, поправляя сумку на плече. — Похожа.

— Нет, мам, правда как у папы. Номер тоже похож.

Вот тут я повернулась.

И остановилась.

Машина стояла у ресторана «Бархат». Не у офисного центра. Не у делового квартала. Не возле парковки компании, где Максим якобы должен был сегодня быть на какой-то важной встрече. Она стояла возле ресторана, куда он меня последний раз водил… Сейчас посчитаю. Нет, лучше не буду. А то вдруг окажется, что тогда у меня еще не было морщинки между бровями, Даня ходил в садик, а я верила, что после рождения второго ребенка мы снова начнем куда-то выбираться вдвоем.

Номер был его.

Я очень хорошо знала этот номер. Слишком хорошо. Я десять лет была женщиной, которая запоминала всё нужное: номера машин, размеры детской одежды, какие таблетки от температуры лучше заходят Соне, сколько минут варить гречку, когда у Максима заканчиваются любимые рубашки в шкафу и где лежит гарантия на кофемашину.

Номер был его.

И в этот момент из ресторана вышел Максим.

Я почему-то сначала обрадовалась. Глупо, конечно. Совершенно идиотская реакция. Но мозг, видимо, решил: муж рядом, можно подойти, дети увидят папу, Соня обрадуется, Даня перестанет хмуриться, а я скажу что-нибудь вроде: «О, ты уже освободился?» И он, может быть, обнимет нас. Может быть, даже улыбнется. Может быть, мы все вместе поедем домой.

Потом рядом с ним появилась женщина.

Молодая. Красивая. Очень ухоженная.

Такая, знаете, женщина, на которую не липнут детские наклейки, не падает манка, не капает компот и которая явно не покупает себе тушь по акции «вторая за полцены». На ней было светлое пальто, высокие сапоги и волосы, уложенные так небрежно, что сразу видно — над этой небрежностью кто-то трудился минут сорок и взял за это хорошие деньги. Она смеялась, запрокинув голову, и держала Максима под руку.

Я смотрела на её пальцы на рукаве моего мужа.

И почему-то именно это показалось самым неправильным.

Не то, что он не на встрече. Не то, что он у ресторана. Не то, что с женщиной. А эти пальцы. Уверенные, привычные. Как будто она имела право. Как будто она не впервые так держит его. Как будто мой муж — не мой муж, а мужчина, которого можно спокойно трогать на улице, потому что никто не придет и не скажет: «Извините, а вы не перепутали чужую жизнь со своей?»

— Мам? — Даня дернул меня за рукав. — Это папа?

Я хотела сказать «нет».

Честно. У меня язык уже почти сложился в это короткое спасительное слово. Нет, это не папа. Просто похожий дядя. Просто похожая машина. Просто похожая походка, пальто, часы, затылок, голос, которым он сейчас что-то сказал этой женщине, и она снова рассмеялась.

Но Даня не маленький. Он бы понял.

А Соня уже смотрела туда же. Смотрела внимательно, нахмурив тонкие светлые бровки, и сжимала мою руку.

— Папа? — позвала она не громко, но достаточно для того, чтобы у меня сердце дернулось куда-то вниз.

Максим не услышал.

Конечно, не услышал. Он был занят.

Женщина что-то сказала ему, он наклонился к ней ближе. Слишком близко. Я напряглась всем телом, как будто могла силой мысли оттолкнуть его назад. Как будто могла заставить его выпрямиться, отступить, вспомнить, что у него есть жена, дети, дом, книжка про драконов на тумбочке.

Но Максим не выпрямился.

Он поцеловал её.

Не в щеку. Не в лоб. Не быстро, не случайно, не по-дружески.

В губы.

Уверенно. Спокойно. Так, как целуют женщину, которую хотят. Женщину, к которой привыкли прикасаться. Женщину, рядом с которой не надо изображать усталого добытчика, которому дома мешают дети, жена и вечный вопрос «что тебе приготовить?».

Я стояла и смотрела.

Наверное, в кино в такие моменты у героини всё плывет перед глазами, звучит тревожная музыка, пакеты падают на землю, а мир красиво разлетается на осколки. У меня ничего красивого не было. Пакет не упал, потому что в нем были новые колготки, а я слишком хорошо знала цену вещам, чтобы ронять их на мокрый тротуар. Музыки тоже не было. Где-то рядом нервно сигналил водитель, Соня шмыгала носом, Даня замер, а я думала совершенно идиотскую вещь: «Надо было всё-таки купить молоко до детского магазина, теперь придется идти обратно».

Вот и вся трагедия.

Муж целует любовницу, дети смотрят, а ты думаешь про молоко.

Потому что жизнь не спрашивает, удобно ли тебе разрушаться. Ей вообще плевать. У тебя развод намечается? Прекрасно, но ужин-то кто-то должен приготовить.

Максим открыл перед женщиной дверцу машины. Она грациозно села внутрь, придерживая пальцами край пальто. Я никогда так не садилась в его машину. Я обычно закидывала на заднее сиденье пакеты, следила, чтобы Соня не прищемила пальцы, ругалась, что Даня опять наступил на коврик грязными ботинками, и пыталась вспомнить, выключила ли плиту. У меня не было времени садиться грациозно. Грация закончилась где-то между первым декретом и второй ротавирусной инфекцией.

Максим наклонился в салон. Женщина потянулась к нему.

И они снова поцеловались.

В этот раз дольше.

Я почувствовала, как Соня сильнее вцепилась в мою ладонь.

— Мам, — тихо сказала она. — А почему папа целует тетю?

Вот тут что-то во мне треснуло.

Не громко. Без истерики. Без крика. Просто внутри стало очень тихо. Даже слишком. Так бывает, когда дети наконец уснули, посуда помыта, стиральная машина закончила свой вечный круг ада, а ты сидишь на кухне и не понимаешь, зачем тебе вставать со стула.

Я медленно присела перед Соней, чтобы оказаться с ней на одном уровне, и поправила ей шапку. Руки у меня были ледяные. Не знаю, от погоды или от того, что я только что увидела, как моя жизнь официально перестала притворяться нормальной.

— Потому что взрослые иногда делают плохие вещи, — сказала я.

Господи, что за ответ. Просто мать года. Можно сразу медаль. «За вклад в детскую психологическую травму».

Даня молчал. И вот это было хуже всего. Если бы он спросил, закричал, заплакал, мне было бы проще. Но он просто смотрел на машину отца с таким выражением, от которого мне захотелось закрыть ему глаза ладонью. Слишком взрослым. Слишком понимающим.

— Мы домой? — спросил он.

Я поднялась. Ноги были ватные, но держали. Надо же, полезная функция организма. Даже когда душа вывалилась куда-то на тротуар, ноги продолжают работать. Спасибо, ноги. Хоть вы меня не подвели.

— Да, — сказала я. — Домой.

Я не пошла к нему. Не бросилась стучать в окно машины. Не стала кричать на всю улицу, кто он такой и куда ему идти со своей… даже слово в голове не подобрала. Любовницей? Женщиной? Девочкой с идеальной укладкой? Нет, не важно.

Может быть, потом я буду жалеть, что не устроила сцену. Может быть, нормальная женщина должна была бы подойти, открыть дверцу, вытащить эту красотку за дорогой рукав и спросить: «А ничего, что у него жена и двое детей?» Но я стояла с собственными детьми рядом. И у меня не было сил превращать их отца в публичное зрелище.

Он и без этого только что прекрасно справился.

Мы перешли дорогу на зеленый. Я держала Соню за руку, Даню — за рукав, потому что он всё время оглядывался. Я тоже хотела оглянуться, но не стала. Гордость? Нет. Скорее страх. Вдруг они еще там. Вдруг он заметит нас. Вдруг выйдет. Вдруг начнет что-то объяснять. Вдруг я поверю.

Последняя мысль оказалась самой страшной.

Потому что где-то внутри меня жила не умная взрослая женщина, не мать двоих детей, не жена с десятью годами брака за плечами, а какая-то жалкая дурочка, которая всё еще хотела, чтобы Максим подбежал, схватил за руку и сказал: «Алина, это не то, что ты подумала». И чтобы я, конечно, сразу поверила. Потому что так проще. Потому что тогда не надо рушить дом, делить детей, объяснять маме, слушать свекровь, искать работу, считать деньги и признавать, что последние годы ты жила с человеком, которому было удобно, пока ты молчала.

Мы зашли в ближайший продуктовый. Я машинально взяла молоко, хлеб, куриные голени по скидке и пачку дешевого печенья детям. На кассе Соня попросила шоколадное яйцо. Обычно я бы сказала нет, потому что дорого и потому что дома есть печенье. Но сегодня просто положила яйцо в корзину. Даня посмотрел на меня, потом тоже взял себе. Я не возразила.

Пусть будет праздник. Папа целует тетю, зато у детей шоколадное яйцо. Баланс вселенной, чтоб его.

Дома я раздела детей, поставила чайник, отправила Даню мыть руки, Соню — переодеваться, а сама пошла на кухню и достала из пакета молоко. Руки дрожали так, что пакет чуть не выскользнул. Я поставила его на стол, уперлась ладонями в край столешницы и наконец позволила себе вдохнуть.

Не помогло.

Перед глазами снова был Максим. Его рука на талии той женщины. Его губы на её губах. Его улыбка. Легкая, живая, почти мальчишеская.

Я давно не видела, чтобы он так улыбался.

Дома он улыбался редко. Обычно уставал, раздражался, смотрел в телефон, просил не шуметь, говорил, что завтра рано вставать. Иногда целовал Соню в макушку, трепал Даню по волосам, кивал мне, когда я ставила перед ним ужин. Меня он в губы целовал… Не помню. Правда не помню. Может, неделю назад? Месяц? На Новый год? Да что там, на Новый год он тоже устал, потому что у него был сложный декабрь.

Я открыла холодильник, положила молоко на полку и зачем-то посмотрела на свое отражение в темном стекле духовки.

Ну здравствуй, Алина.

Волосы в пучке, выбившиеся пряди у висков, бледное лицо, губы без помады, под глазами синяки. Пуховик висит на плечах, как чужой. Женщина, которую давно никто не хотел. Женщина, которая привыкла сначала покупать детям колготки, а потом, если останется, себе шампунь не самый дешевый.

И вот тут я вдруг разозлилась.

Не на ту женщину. Не на Максима. На себя.

Потому что первой моей мыслью было не «какой же он подлец», а «конечно, она лучше». Вот это было самое отвратительное. Он изменил, а я за секунду успела сравнить себя с ней и проиграть. Сама. Без суда. Без адвоката. Без права на апелляцию.

— Мам, я руки помыл! — крикнул Даня из ванной.

— Молодец, — ответила я почти нормальным голосом.

Почти — это уже победа.

Я приготовила ужин. Куриные голени, макароны, салат из огурцов, потому что дети любят, а я умею нарезать огурцы даже в состоянии внутреннего развода. Соня за столом была тихая. Даня тоже. Они обычно спорили, кто первый возьмет кетчуп, рассказывали новости из школы и сада, жаловались друг на друга, а сегодня ели молча. И это молчание было тяжелее любых вопросов.

— Папа придет? — спросила Соня, когда я убирала тарелки.

Я чуть не уронила вилку.

— Не знаю, зайка.

— А ты ему скажешь, что мы его видели?

Даня резко поднял голову.

Я посмотрела на них обоих и поняла, что сейчас от моего ответа зависит больше, чем мне хотелось бы. Очень хотелось соврать. Сказать, что мы ничего не видели. Что это была ошибка. Что взрослые сами разберутся. Но дети уже увидели. И вот это Максим у меня тоже забрал — возможность защитить их от правды.

— Скажу, — произнесла я. — Но вы не виноваты. Слышите? Ни в чем. Это взрослые дела.

— Папа плохой? — спросила Соня.

Господи.

Я присела рядом с ней и взяла её маленькие ладошки в свои.

— Папа сделал плохо, — осторожно сказала я. — Это не значит, что он вас не любит. Но он сделал очень больно мне.

Соня насупилась.

— Я не хочу, чтобы тебе было больно.

Я улыбнулась. Или попыталась. Наверное, вышло криво.

— Я тоже не хочу.

После ужина я уложила детей. Соне всё равно пришлось читать про дракона Грора. Я читала, запинаясь, потому что буквы расползались, а мысли всё время возвращались к ресторану. Даня лежал в своей кровати и делал вид, что не слушает, но я видела, что он не спит. У него была такая неподвижная спина, что сразу понятно — ребенок думает.

Когда дети наконец притихли, я вышла из комнаты и остановилась в коридоре.

Квартира была чистая. Игрушки убраны. Ужин приготовлен. Рубашки Максима на завтра поглажены и висели на спинке стула в спальне. Я посмотрела на них и вдруг тихо рассмеялась.

Нехорошо так рассмеялась. Почти как ненормальная.

Потому что мой муж целовал другую женщину, а его рубашки на завтра были поглажены.

Вот она, вершина брака. Женщина может не знать, где ночует уважение, зато знает, где лежит запасной воротничок.

Я подошла к стулу, сняла рубашки и аккуратно положила их на его половину кровати. Не порвала. Не выбросила. Не облила борщом, хотя идея была неплохая и даже немного лечебная. Просто положила.

Потом взяла телефон.

Руки снова задрожали. Я открыла переписку с Максимом. Последнее сообщение было от него утром: «Не забудь оплатить английский Дани». До этого: «Где мои серые брюки?» До этого: «Купи кофе». Романтика, страсть, десять лет брака.

Я набрала: «Нам нужно поговорить».

Стерла.

Набрала: «Я всё видела».

Стерла.

Набрала: «Кто она?»

Стерла.

Потому что всё это выглядело жалко. Как будто я прошу объяснений. Как будто объяснение что-то изменит. Как будто есть такая версия, при которой муж целует другую женщину у ресторана, сажает её в свою машину, а жена должна сказать: «А, ну тогда понятно, извини, что расстроилась».

Телефон завибрировал у меня в руках.

Максим.

Я вздрогнула так, будто он не сообщение прислал, а стоял за спиной.

На экране высветилось:

«Сегодня задержусь. Не жди. Важная встреча».

Я смотрела на эти слова долго. Очень долго.

Потом медленно подняла глаза на его поглаженные рубашки.

И впервые за десять лет брака подумала не о том, что приготовить ему на ужин, не о том, как объяснить детям, почему папа снова поздно, и даже не о том, как завтра всё пережить.

Я подумала:

а ведь ждать я его больше не буду.