Глава 13. Спросите у Кристины

Глава 13. Спросите у Кристины

Я смотрела на экран телефона и не отвечала.

Максим звонил.

Настойчиво. Зло. Так, будто я была не человеком, а дверью, которая обязана открыться после третьего звонка. Раньше я бы ответила сразу. Даже если злилась. Даже если плакала. Даже если руки тряслись. Потому что вдруг что-то с детьми. Потому что вдруг срочно. Потому что муж. Потому что нельзя заставлять человека ждать, если он и так раздражен.

Вот эта привычка — быть доступной по первому требованию — оказалась особенно мерзкой. Она сидела во мне глубоко, как заноза. Телефон звенит — отвечай. Максим написал — читай. Максим злится — объясняйся. Максим молчит — думай, что сделала не так.

А сейчас я просто сидела на маминой кухне, смотрела на его имя и пыталась понять, сколько еще таких заноз придется вытаскивать из себя пинцетом, зубами и остатками самоуважения.

— Не бери, — сказала мама.

— Он будет звонить детям.

— У детей телефоны у меня.

— Даня может испугаться.

— Даня спит. Наконец-то. И Соня спит. Не буди в себе героиню ночного колл-центра.

Я нервно усмехнулась.

Мама сидела напротив в своем халате, с кружкой чая и таким лицом, будто если Максим сейчас материализуется прямо посреди кухни, она спокойно выльет на него кипяток и скажет, что это была случайность. Не то чтобы я одобряла бытовое насилие. Но картинка почему-то согревала.

Звонок оборвался.

Сразу пришло сообщение.

«Алина, возьми трубку».

Потом еще одно.

«Она была у тебя? Что сказала?»

Потом третье.

«Не смей молчать».

Я медленно выдохнула.

— Мам, включи запись.

Она молча взяла свой телефон.

Вот так мы с ней и жили теперь. Раньше на кухне включали чайник, мультики детям и радио по утрам. Теперь — запись разговора с мужем. Новые семейные традиции. Очень современные. Можно даже сделать табличку: «Дом Кравцовых. У нас пироги, чай и все разговоры фиксируются».

Максим позвонил снова.

Я ответила и сразу включила громкую связь.

— Да.

— Наконец-то, — выдохнул он зло. — Почему ты не берешь трубку?

Не «что случилось». Не «дети в порядке?». Не «Кристина правда была у вас?». А почему я не беру трубку. Как будто главный преступник вечера — не беременная любовница у калитки, а я, посмевшая не ответить с первого раза.

— Я укладывала детей.

— Кристина была у тебя?

Я посмотрела на маму.

Мама кивнула: спокойно.

Спокойно, конечно. Очень просто. Сиди себе на кухне и спокойно обсуждай с мужем его беременную любовницу, которая только что пыталась вручить подарки твоим детям. Обычный вторник. Или что там у нас? Я уже потеряла счет дням. После измены время вообще перестало быть нормальным. Оно теперь делилось на «до ресторана» и «после».

— Была.

В трубке повисла пауза.

— Что она сказала?

Вот интересно. Он правда не знает? Или знает, но хочет услышать, насколько сильно Кристина сдала карты? Я вдруг поняла, что мне почти любопытно. Не больно даже, а любопытно. Как если бы передо мной был не мой муж, а плохой детектив, где преступник слишком быстро начал путаться в показаниях.

— Много всего, — ответила я.

— Алина.

— Что именно тебя интересует?

— Не играй со мной.

— Я не играю. Я устала.

— Что она сказала? — повторил он жестче.

Я откинулась на спинку стула.

— Спросите у Кристины.

Максим молчал.

И молчание это было очень говорящим. Прямо с субтитрами. Он не хотел спрашивать у Кристины. Или уже спросил, но она сказала не всё. Или он сам еще не решил, какую версию считать официальной.

— Она не должна была приходить, — произнес он наконец.

— Согласна. Хоть в чем-то у нас с тобой совпали взгляды.

— Ты ей что-то наговорила?

Я даже не сразу нашла слова.

Вот это поворот. Беременная любовница пришла к моим детям, а виновата, разумеется, я. Не сдержалась, наверное. Наговорила бедной женщине неприятной правды. Ужас какой. Надо было предложить ей чай, кусок пирога и расписание, когда лучше знакомить Соню с новой тетей, чтобы зайцу было не так страшно.

— Максим, она пришла к дому моей матери. К детям. С подарками.

— Она хотела как лучше.

Я закрыла глаза.

— Лучше для кого?

— Для всех.

— Нет. Для себя. Для тебя. Для вашей красивой картинки, где мои дети быстро привыкают, что папа теперь с другой женщиной, а мама не мешает новой реальности.

— Ты не имеешь права так говорить.

— А она имеет право приходить и рассказывать мне о вашем ребенке?

Тишина.

Вот теперь тишина стала другой.

Не злой.

Пустой.

Я открыла глаза и посмотрела на маму. Мама перестала пить чай. Просто держала кружку в руках и смотрела на телефон.

— Что? — тихо спросил Максим.

Одно слово.

И от этого слова у меня внутри снова что-то неприятно дрогнуло.

Он не знал.

Или настолько хорошо сыграл, что заслуживал премию. Хотя нет. Максим умел лгать красиво, но сейчас в его голосе не было красоты. Там был шок. Настоящий. Такой, который не успевают завернуть в контроль.

— Максим, — сказала я медленно. — Ты не знал?

— Что она сказала?

— Она сказала, что беременна.

В трубке стало так тихо, что я услышала, как за окном проехала машина и где-то в доме скрипнула старая батарея.

Мама прикрыла глаза.

А я сидела и ждала.

Зачем? Не знаю. Наверное, хотела услышать хоть одну честную реакцию от мужчины, с которым прожила десять лет. Хоть сейчас. Хоть здесь. Не для себя даже. Просто чтобы понять, что он вообще способен на правду без предварительной обработки.

— Это невозможно, — сказал он.

Я моргнула.

Вот уж что угодно ожидала, но не это.

— Почему?

— Потому что… — он оборвал себя.

Ага.

Потому что что? Потому что предохранялся? Потому что говорил ей, что не время? Потому что не планировал? Потому что в его прекрасной схеме Кристина должна была быть легкостью, я — домом, дети — рычагом давления, а беременность не вписывалась в таблицу?

— Потому что? — повторила я.

— Не твое дело.

Вот.

Вернулся.

Минута честного шока закончилась, Максим снова надел привычную броню. Не твое дело. Очень удобно. Когда любовница приходит к моим детям и говорит о новом брате или сестре — мое. Когда выясняется, что он сам не знал, — уже не мое. Границы у Максима всегда появлялись там, где ему было выгодно.

— Конечно, — сказала я. — Не мое. Только, пожалуйста, объясни это Кристине. Она почему-то решила, что это мое настолько, что приехала с подарками к Соне и Дане.

— Она говорила с детьми?

— Соня ее увидела.

— Черт.

Я горько усмехнулась.

— У тебя богатый словарный запас для кризисов.

— Алина, я не знал, что она поедет.

— Но адрес она откуда-то узнала.

Он замолчал.

— Максим.

— Я мог сказать, где вы живете, — бросил он. — Не думал, что она туда сунется.

— Ты вообще много чего не думал.

— Не начинай.

— Поздно. Всё уже началось.

Он выдохнул в трубку. Сильно. Я почти видела, как он проводит рукой по волосам. Этот жест я знала наизусть. Раньше он мне казался признаком усталости. Теперь — признаком того, что человек просчитывает, как вывернуться.

— Ты сказала детям? — спросил он.

— Соня слышала часть разговора.

— Ты должна была ее увести.

У меня внутри снова поднялась злость.

— Я должна была? Ты серьезно?

— Она ребенок.

— Именно. Поэтому твоя беременная любовница не должна была стоять у калитки с подарочным пакетом.

— Я с ней разберусь.

Вот как интересно. Со мной он «разговаривает», «объясняет», «не позволяет», «предупреждает». С Кристиной — «разберется». Женщины в жизни Максима делились на функции, и каждой полагался свой глагол.

— Разбирайтесь, — сказала я. — Только не через моих детей.

— Ты не будешь говорить им о ребенке.

— Я буду говорить с ними правду, когда это понадобится.

— Не смей.

Я тихо рассмеялась.

— Опять?

— Алина, это не шутки.

— Я знаю. У меня два ребенка сидели сегодня на кухне и спрашивали, останутся ли они папиной семьей. Поверь, я заметила, что это не шутки.

Максим молчал.

И в этом молчании я впервые почувствовала не его власть, не угрозу, не контроль. А растерянность. Плохую, мужскую, злую растерянность человека, который думал, что управляет всеми фигурами на доске, а потом вдруг выяснилось, что одна фигура беременна, другая ушла на работу, дети задают вопросы, а партия вообще давно не шахматная, а пожарная.

— Я приеду, — сказал он.

— Нет.

— Мне надо поговорить с детьми.

— Не сегодня.

— Я имею право.

— А у них есть право спать спокойно хотя бы одну ночь.

— Ты не будешь решать за них.

— Буду, пока они маленькие и пока ты ведешь себя как человек, которому нельзя доверить даже маршрут до школы.

— Осторожнее, Алина.

— Я очень осторожна. Поэтому и не пускаю тебя сейчас к ним.

Пауза.

Потом он сказал тише:

— Ты думаешь, этот твой Власов поможет тебе во всем?

Я устало закрыла глаза.

Ну конечно. Дети, беременность, Кристина, развод — и опять Власов. Мужская ревность у Максима проснулась быстрее совести. Надо же, какая резвая.

— Власов мой начальник.

— Он отвозил тебя домой.

— После того как ты устроил сцену у его офиса.

— Не строй из себя невинность.

Вот тут мама резко подняла голову.

Я же, наоборот, стала очень спокойной. Прямо удивительно. Обычно от таких фраз хочется оправдываться или кричать. А тут — ничего. Словно он бросил грязь, а она не прилипла. Наверное, потому что во мне уже не было места. Всё занято его прежними словами.

— Максим, — сказала я. — Ты спал с другой женщиной, пока я растила наших детей. Она беременна, судя по всему, от тебя. И после этого ты намекаешь мне на моего начальника, который просто довез меня до дома?

Он молчал.

— Тебе самому не смешно?

— Я не собираюсь слушать…

— Тогда не звони.

И я отключилась.

Рука дрожала.

Но я отключилась.

Несколько секунд мы с мамой просто сидели в тишине. Потом мама осторожно нажала на стоп записи и положила свой телефон на стол.

— Ну, — сказала она. — Я бы сказала, что разговор прошел продуктивно, но я приличная женщина.

Я уронила голову на руки.

И начала смеяться.

Опять.

Смех получился ужасный. Нервный, почти больной. Но мама не остановила. Просто встала, налила мне воды и поставила рядом.

— Пей.

— Мам, он не знал.

— Похоже.

— Она пришла сказать мне раньше, чем ему.

— Похоже.

— Зачем?

Мама села обратно.

— Чтобы поставить себя главной. Чтобы ты поняла, что она теперь не просто любовница. Чтобы ты отступила. Женщины тоже умеют воевать грязно, Алина.

Я посмотрела на телефон.

Экран снова загорелся.

Максим.

Я не взяла.

Потом Кристина.

Неизвестный номер, но я уже знала.

Я тоже не взяла.

Потом пришло сообщение от нее.

«Вы довольны? Он теперь считает, что я специально».

Я долго смотрела на эти слова.

Потом показала маме.

Мама прочитала и подняла брови.

— Не отвечай.

— Я знаю.

— А то я сама отвечу. И тогда у нас появится еще одна запись для суда, но уже с матом.

Я улыбнулась. Слабо.

Телефон я выключила полностью.

Не на беззвучный. Не режим «не беспокоить». Выключила. Пусть мир подождет. Максим, Кристина, Татьяна Борисовна, их новая семья, старая семья, суды, угрозы, Власов, работа — все. Я хотела один час без звонков. Хотя бы один.

Ночью я почти не спала.

Соня дважды просыпалась и звала меня. Первый раз спросила, не заберет ли тетя Кристина ее зайца, второй — не станет ли папа любить нового малыша больше. Я отвечала, гладила ее по спине, обещала, что заяц в безопасности, а любовь папы — это папина ответственность, не ее. Хорошая формулировка? Не знаю. Я теперь вообще не знала, где хорошие формулировки, а где просто слова, которые помогают дожить до утра.

Даня тоже не спал. Я увидела свет из-под двери маленькой комнаты уже после полуночи.

Он сидел на кровати с телефоном в руках. Не своим. Старым маминым, на котором были игры без интернета. Хитрый ребенок. Ушел в офлайн-разведку.

— Даня.

Он вздрогнул.

— Я не играл. То есть играл, но потому что не спится.

Я села рядом.

— Я не ругать.

Он помолчал.

— Папа будет жить с ней?

— Не знаю.

— А если у него будет ребенок, он нас забудет?

Я сглотнула.

Вот опять.

Вопрос, на который надо отвечать так, чтобы не разрушить что-то важное. Да кто вообще придумал, что взрослые должны уметь это делать? Мне бы инструкцию. Желательно с картинками. «Как говорить с ребенком о беременности любовницы отца и не сломать ему психику окончательно». Тираж ограничен, цена — ваша нервная система.

— Если папа забудет, это будет его большая ошибка, — сказала я. — Но ты не станешь от этого хуже. И Соня тоже. Вы не должны бороться за любовь взрослого человека, Даня.

Он долго молчал.

Потом спросил:

— А ты боролась?

Я застыла.

Вот дети. Вот маленькие, страшные, честные существа. Они одним вопросом могут вскрыть тебе душу лучше любого психолога.

— Да, — сказала я честно. — Боролась.

— И устала?

— Очень.

Он кивнул.

— Тогда не борись больше.

Я обняла его. Он сначала напрягся, потом уткнулся мне в плечо. И в этот момент я подумала, что, наверное, мне не надо читать мотивационные книги. У меня дома есть восьмилетний философ в пижаме, который периодически бьет правдой прямо по тем местам, где у взрослых годами стоят красивые ширмы.

Утром я выглядела так, будто меня аккуратно пожевали и положили обратно в зеленый костюм.

Мама посмотрела на меня, потом молча поставила на стол кофе.

— Спасибо.

— Не благодари. Просто выпей и не спорь с отражением.

— Я настолько плохо выгляжу?

— Ты выглядишь как женщина, которой надо на работу, а не в гроб. Это уже плюс.

Оптимизм по-маминому. Лучший.

Я добралась до офиса ровно к девяти. Даже раньше на четыре минуты. Приложила пропуск, прошла турникет, поднялась на двадцать первый этаж и почти поверила, что сегодня смогу быть просто сотрудником. Просто Кравцовой. Просто женщиной, которая делает сводки, фиксирует встречи, не извиняется лишний раз и получает зарплату.

Ха.

На рабочем столе уже лежала стопка документов. Светлана, увидев меня, кивнула.

— Живая?

— Формально.

— Для второго дня достаточно.

— У вас тут очень низкие требования к жизнеспособности.

— Главное — не умереть до пятницы. Потом втягиваешься.

Я села, включила компьютер и попыталась работать.

Первые два часа даже получалось. Я исправляла вчерашние заметки, выделяла решения отдельно, сроки жирным, убирала воду. Кирилл Сергеевич прислал короткое: «Лучше». И я, взрослая женщина тридцати пяти лет, чуть не обрадовалась этому «лучше» сильнее, чем когда-то золотой медали у Дани на школьной эстафете. Ну ладно, не сильнее. Но рядом.

Потом была встреча, потом звонки, потом Светлана поручила мне подготовить таблицу по клиентам. Excel смотрел на меня как старый враг. Я смотрела на Excel как женщина, которая вчера обсуждала беременную любовницу мужа, так что таблица, честно говоря, могла бы и не выпендриваться.

В половине первого мне позвонила Елена Павловна.

Я вышла в коридор.

— Алина, я получила ваши записи и скриншоты. Всё сохраняйте. По поводу сообщений ребенку — это важно. Не удаляйте. И поговорите со школой, чтобы ребенка не отдавали никому без вашего подтверждения.

— Да, я сегодня напишу заявление.

— Лучше сегодня же.

— Поняла.

— И еще. Муж подал встречное заявление.

Я прислонилась к стене.

— Уже?

— Да. Пока текст я полностью не видела, но по предварительным данным он просит определить место жительства детей с ним. Аргументирует тем, что вы не работаете стабильно, живете у матери в неподходящих условиях и препятствуете общению.

Я закрыла глаза.

Как предсказуемо.

Так предсказуемо, что даже обидно. Мог бы проявить фантазию. Хотя нет, фантазия у него вчера ездила в светлом пальто и с подарочным пакетом. Сам Максим работал по классике.

— Я же теперь работаю, — сказала я.

— Именно. Поэтому держитесь за работу. Нам это важно.

Держитесь за работу.

Как будто работа — не стол, компьютер и задачи, а спасательный круг в ледяной воде. Впрочем, так и было.

Я вернулась на место, села и попыталась продолжить таблицу. Пальцы дрожали. Строки прыгали. В голове крутились слова: «место жительства детей с ним». С ним. С квартирой, деньгами, юристом, матерью, беременной Кристиной и уверенностью, что дети — тоже часть имущества.

— Кравцова, — раздался голос Светланы. — Ты в таблице вместо названия клиента написала «не умереть».

Я замерла.

Посмотрела на экран.

Действительно. В одной из ячеек вместо «НордТехСнаб» красовалось: не умереть.

Отлично. Просто великолепно. Профессиональный рост в действии.

— Это рабочее название, — пробормотала я.

Светлана посмотрела на меня.

Секунду.

Потом сказала:

— Исправь. Но мысль хорошая.

Я исправила.

И именно в этот момент телефон зазвонил.

Школа.

Я схватила его так резко, что чуть не уронила мышку.

— Да?

— Алина Викторовна? — голос классной руководительницы Дани был напряженным. — Это Ольга Михайловна. Вы можете срочно приехать?

У меня сердце ушло куда-то вниз.

— Что случилось? Даня?

— С Даней всё в порядке. Но за ним пришел отец. Мы сказали, что сегодня ребенок уходит только с вами или бабушкой, как вы предупредили. Максим Андреевич настаивает, говорит, что имеет право.

Я встала.

Стул откатился назад.

Светлана подняла голову.

— Где Даня? — спросила я.

— У меня в кабинете. Он испугался и отказывается выходить.

Я зажмурилась.

Нет.

Только не школа.

Только не ребенок.

— Я еду.

— Алина Викторовна, — учительница помолчала. — Максим Андреевич не один.

Я уже знала, что сейчас услышу.

Просто знала.

И всё равно спросила:

— С кем?

Ольга Михайловна выдохнула.

— С женщиной. Она говорит, что скоро станет частью семьи вашего сына.