Глава 12. Новая семья

Глава 12. Новая семья

Я смотрела на ее ладонь на животе.

Аккуратную такую ладонь. С красивым маникюром, тонкими пальцами и кольцом на среднем пальце. Не обручальным, конечно. Просто стильным. У таких женщин даже ладонь на животе выглядит как кадр из дорогой рекламы: мягкий свет, трепет, новая жизнь, мужчина влюблен, музыка нежная, где-то за кадром счастье машет платочком.

У меня в голове в этот момент музыки не было.

Там был какой-то глухой технический шум. Как у холодильника ночью, когда все спят, а он вдруг начинает тарахтеть, и ты лежишь в темноте, слушаешь и думаешь: ну вот, еще холодильник сдохнет, как раз вовремя.

— Беременна, — повторила я.

Очень умно. Очень содержательно. Почти как Максимово «черт» после того, как я сказала, что дети видели его с другой. Мы с ним, оказывается, за десять лет брака всё-таки стали похожи. В кризис оба выдаем короткие бессмысленные слова и смотрим, как жизнь спокойно добивает ногой.

Кристина кивнула.

— Да.

Мама за моей спиной тихо сказала:

— Господи.

Кирилл Сергеевич молчал.

Я почему-то именно его молчание чувствовала сильнее всего. Он стоял рядом, не вмешивался, но я знала, что он слышит каждое слово. Мой начальник. Человек, который утром дал мне работу, вечером отвез домой, а теперь стоял у маминой калитки и узнавал, что любовница моего мужа беременна.

Первый рабочий день, конечно, удался.

Можно было сразу в трудовую книжку записать: «Принята на должность помощника руководителя. Дополнительная нагрузка: семейный апокалипсис у забора».

— Максим знает? — спросила я.

Голос у меня был чужой. Ровный, сухой. Такой, каким, наверное, объявляют остановки в метро. Следующая станция — «Беременная любовница». Осторожно, двери закрываются, жизнь едет дальше без вашего согласия.

Кристина на секунду отвела взгляд.

Совсем на секунду.

Но я заметила.

После последних суток я вообще стала замечать слишком много. Раньше могла не замечать очевидного годами, а теперь видела всё: микродвижение губ, паузу, как человек смотрит в сторону, когда не хочет отвечать сразу. Поздравляю, Алина. Тебя предали, зато прокачалось наблюдение. Отличный бонус.

— Знает, — сказала она.

— Давно?

— Недавно.

— До того, как приехал к моей маме с юристом за Соней? Или после?

Она сжала пакет сильнее.

— Я не обязана перед вами отчитываться.

— А о моих детях говорить обязаны?

Кристина вспыхнула.

Вот наконец-то. До этого она всё держалась: мягкая, спокойная, правильная. А теперь идеальная Кристина дала трещину. Не сильную, но заметную. Видимо, беременность не делала ее святой. Удивительно. А я уже почти поверила, что передо мной будущая мадонна с подарочным пакетом из магазина игрушек.

— Я пришла по-хорошему, — сказала она.

— Нет. Вы пришли сказать мне, что у моего мужа будет еще один ребенок, и поэтому мои дети должны подвинуться в сторону вашей новой семьи.

— Я этого не говорила.

— Зато очень старались.

— Вы сами слышите только то, что хотите.

— Поверьте, я очень не хотела это слышать.

Она замолчала.

И вот тут меня вдруг накрыло.

Не истерикой. Не слезами. Нет. Слезы застряли где-то внутри, как пробка в горле. Меня накрыло воспоминаниями. Две полоски на тесте, когда я узнала о Дане. Как Максим кружил меня по кухне, смеялся и говорил, что теперь мы настоящая семья. Первое УЗИ. Его ладонь на моем животе. Потом Соня — уже сложнее, уставшее, не такое праздничное, но всё равно наше. Наши дети. Мои беременности. Наши имена, споры, кроватки, маленькие носки.

А теперь чужая женщина стояла у моей калитки с ладонью на животе, и там, внутри нее, был ребенок моего мужа.

Не теоретически.

Не «когда-нибудь».

Уже.

— Сколько? — спросила я.

— Что?

— Срок какой?

Она снова замялась.

— Девятая неделя.

Девятая.

Я быстро посчитала. Очень быстро. Женщины вообще умеют считать сроки лучше любых календарей, особенно когда им больно. Девять недель. Значит, не случайность. Не «вчера перепил и ошибся». Не «кризис». Не «это ничего не значит». Это значило уже минимум два месяца. А скорее больше. Просто беременность стала заметным последствием.

Мне захотелось сесть.

Прямо на землю. На дорожку возле калитки. Желательно в кусты, чтобы никто не видел. Но я стояла. Почему-то. Ноги держали. Опять спасибо, ноги. Вы единственные в этой семье, кто стабильно выполняет работу.

— Девятая неделя, — сказала я.

Кристина молчала.

— Интересно, — продолжила я. — А он мне вчера говорил, что это не серьезно.

Она дернулась.

Вот теперь удар попал.

— Он так сказал?

— Да. Еще сказал, что это не имеет отношения к семье.

Лицо у Кристины изменилось.

Не сильно. Но достаточно, чтобы я поняла: Максим и здесь успел быть Максимом. Ей, вероятно, он говорил другое. Что жена — формальность, что семья давно разрушена, что он решит, что они будут вместе, что новая жизнь, что ребенок… Господи, да что угодно. Мужчины вроде Максима прекрасно умеют говорить нужные слова разным женщинам. Одной — «не драматизируй». Другой — «я всё решу». Главное, чтобы обе какое-то время делали то, что ему удобно.

— Он просто не хотел вас травмировать, — сказала Кристина, но голос уже был не таким уверенным.

Я посмотрела на нее почти с жалостью.

И это было странно.

Еще минуту назад я хотела выставить ее за калитку вместе с подарками, светлым пальто и всей ее новой реальностью. А теперь вдруг увидела не победительницу. Не женщину, которая забрала моего мужа. А еще одну женщину, которая, возможно, тоже поверила в красивую версию Максима. Только у нее теперь внутри рос ребенок, а у меня за спиной двое детей, которые уже знали, как выглядит ложь отца.

— Кристина, он не хотел травмировать себя, — сказала я. — Это разные вещи.

Она поджала губы.

— Вы хотите, чтобы я поверила вам, а не ему?

— Мне всё равно, кому вы поверите. Правда. Это теперь ваша часть истории.

Она посмотрела на меня так, будто я сказала что-то ужасное.

— Ребенок — не «часть истории».

— Конечно. Ребенок — человек. И он не виноват. Как и мои дети не виноваты. Виноваты взрослые, которые почему-то сначала делают, а потом приходят к чужим калиткам с подарочными пакетами.

Мама тихо вздохнула.

Кирилл Сергеевич сделал шаг ближе. Не ко мне даже. Просто обозначил движение, и Кристина тут же посмотрела на него. В ее взгляде мелькнуло раздражение. Видимо, ей не нравилось, что посторонний мужчина присутствует при разговоре, который она, вероятно, планировала провести иначе. Мягко. Наедине. Может, даже с моим плачем и ее благородством.

— Вам лучше уйти, — сказал Власов.

Спокойно.

Но так, что это прозвучало не советом.

Кристина выпрямилась.

— Это не ваше дело.

— Когда беременная женщина устраивает эмоциональное давление у дома, где находятся дети моего сотрудника, — уже мое.

Моего сотрудника.

Опять.

Если бы я была в нормальном состоянии, наверное, возмутилась бы. Мол, я не ваша собственность. Но, во-первых, он и не говорил как о собственности. Во-вторых, состояние у меня было такое, что я могла возмутиться только при условии, что меня предварительно поставят на зарядку.

— Вашего сотрудника, — повторила Кристина с неприятной усмешкой. — Быстро же Алина нашла поддержку.

Я устало закрыла глаза.

Вот опять.

Почему все вокруг так уверены, что если женщина перестала стоять одна посреди пожара, значит, она обязательно уже с кем-то что-то? Неужели помощь мужчины всегда должна быть подозрительной? Хотя, учитывая мой опыт с мужчинами, вопрос спорный. Но сейчас Кирилл Сергеевич был моим начальником. Страшным, резким, с карими глазами и патологической привычкой появляться в момент, когда моя жизнь делает кульбит. И всё.

Пока всё.

Нет, Алина. Не «пока». Вообще всё.

— Кристина, — сказала я. — Идите домой. Или к Максиму. Или куда вы там идете после визитов к чужим детям. Но сюда больше не приходите.

— Вы не имеете права запрещать мне…

— Имею. Это дом моей матери. Здесь мои дети. Вы им никто.

Ее лицо стало жестким.

— Пока.

Я медленно вдохнула.

Вот это «пока» было сказано зря.

Очень зря.

Потому что до этого я еще могла держаться в рамках почти приличного разговора. Но когда женщина, из-за которой моя дочь боится за своего плюшевого зайца, стоит у калитки и говорит мне «пока», во мне просыпается не светская разведенная дама. Во мне просыпается мать. Та самая, которая может голыми руками вытащить ребенка из лужи, отмыть пластилин с кота, не спать трое суток при температуре и при необходимости перегрызть горло новой реальности, если та слишком близко подошла к детям.

— Никогда, — сказала я тихо.

Кристина моргнула.

— Что?

— Вы никогда не станете им матерью, второй мамой, новой семьей или кем вы там себя представляете. Вы можете стать женой Максима, можете родить ему ребенка, можете жить в той квартире, можете пить кофе из моей кружки, если он не выбросит. Но мои дети — не место, которое освободилось после моего ухода. Они не приложение к мужчине. Не бонус к нему. Не мебель из старой семьи, которую можно перевезти в новую.

Она побледнела.

Я шагнула ближе к калитке.

— И если вы еще раз появитесь у школы, сада, дома моей матери или попытаетесь передать им подарки, я включу запись, вызову полицию, юриста, опеку, пожарных, соседку Лидию Павловну с бигуди, кого угодно. Но к детям вы не подойдете.

— Вы угрожаете беременной женщине?

— Я защищаю своих детей. Разница большая. Запомните, пригодится.

Тишина.

Кристина смотрела на меня, и в ее глазах наконец-то не было мягкости. Была злость. Чистая, взрослая, очень человеческая злость. И, как ни странно, с такой Кристиной говорить было проще. Без этой сахарной оболочки «я по-хорошему». Вот она настоящая. Испуганная, уязвленная, беременная, влюбленная или считающая себя влюбленной, и злая на жену, которая почему-то не рассыпалась красиво и не уступила сцену.

— Максим всё равно будет с нами, — сказала она.

Я пожала плечами.

— Забирайте.

Она дернулась, будто я ударила.

— Вы так легко говорите.

— Нет. Не легко. Просто я наконец поняла, что мужчина — не приз. Особенно если он изменил беременной одной и женатой на другой.

Кристина вскинула голову.

— Он не изменял мне.

Я посмотрела на нее.

— Вы уверены?

Вот это было жестоко.

Я знала.

Но сказала.

Потому что правда иногда бывает не красивой, не мягкой и не своевременной. Зато полезной. Как йод на разбитое колено. Щиплет мерзко, зато потом, может быть, не загноится.

Кристина отступила на шаг.

Потом развернулась и пошла к дороге. Быстро. Плечи прямые, каблуки стучат по асфальту, подарочный пакет болтается в руке. И почему-то мне стало ее жалко. На одну секунду. Потому что она уходила не победительницей. Она уходила женщиной, которая пришла забрать место, а получила вопрос, на который, возможно, не хотела знать ответ.

Но жалость быстро прошла.

В доме всхлипнула Соня.

И всё. Жалость закончилась.

Мама сразу пошла внутрь, а я осталась у калитки. Просто стояла и смотрела в сторону, куда ушла Кристина. Небо было темное, воздух холодный, руки у меня дрожали. Не красиво дрожали, а мелко, противно, как после высокой температуры.

— Вы в порядке? — спросил Кирилл Сергеевич.

Я повернулась к нему.

И почему-то рассмеялась.

Нет, ну правда. В порядке? Мой муж изменил, любовница беременна, дети травмированы, свекровь считает меня никому не нужной, бывший угрожает, у меня первый рабочий день, рюши под жакетом и новая фамилия на пропуске. Конечно, я в порядке. Просто образцовый порядок. Почти как в шкафу, если его не открывать.

— Нет, — сказала я честно.

Он кивнул.

— Хорошо.

— Хорошо?

— Вы хотя бы не врете.

Я снова усмехнулась. Уже тише.

— Вы странно утешаете.

— Я не утешаю.

— Я заметила.

Мы помолчали.

Очень странное молчание. Не неловкое, хотя ему полагалось быть неловким. Начальник и сотрудница у калитки после сцены с беременной любовницей мужа. Если где-то есть учебник по корпоративной этике, он сейчас сам себя закрыл и ушел в отпуск.

— Кирилл Сергеевич, — сказала я. — Спасибо, что… не уехали.

— Вы были не дома.

— Уже была.

— Не внутри.

Я посмотрела на него.

Он говорил просто. Но в этой простоте было что-то такое, от чего снова захотелось плакать. Потому что он дождался не формально. Не «довез до адреса». Он ждал, пока я окажусь за дверью. В безопасности. А я так давно не была объектом простой человеческой заботы без условий, что теперь не знала, что с ней делать. Хотелось одновременно поблагодарить, сбежать и сказать, что мне не нужна помощь. Последнее было бы враньем. Нужна. Очень.

— Идите к дочери, — сказал он.

— Да.

— Завтра в девять.

Я невольно улыбнулась.

— Даже после этого?

— Особенно после этого. Вам нужна работа.

— Да.

— Значит, приходите.

Он развернулся к машине.

И тут я зачем-то сказала:

— Она беременна.

Он остановился.

Не обернулся сразу.

— Я слышал.

— Я просто… — Я замолчала, сама не понимая, зачем начала. — Девять недель. А он вчера говорил, что это не серьезно.

Власов повернулся.

Его лицо в полумраке было жестким. Очень. Не злым на меня. Скорее… собранным.

— Это не о вас, — сказал он.

— Что?

— Его ложь. Ее беременность. Их договоренности. Это не оценка вашей ценности.

Я отвернулась.

Поздно.

Слишком поздно.

Потому что именно туда и ударило. Не в брак даже. А в ту мою часть, которая уже вчера смотрела в отражение духовки и думала: конечно, она лучше. Молодая, легкая, без детских колготок, без синяков под глазами, без рюш на блузке, без списка покупок. А теперь еще и беременная. Новая. Та, которая может дать ему то, что когда-то давала я: ожидание, живот, будущего ребенка, семью с чистого листа.

А я? Я уже использованная версия. С двумя детьми, старым костюмом и разводом в процессе.

— Похоже на оценку, — сказала я тихо.

— Только если оценщик идиот.

Я резко посмотрела на него.

И вот теперь он действительно почти улыбнулся.

— Идите, Кравцова. Вы завтра нужны мне в рабочем состоянии.

— Рабочее состояние у меня сейчас как у принтера без картриджа.

— Значит, заправьте.

— Чем?

— Сном. Едой. Упрямством. На выбор.

На этот раз я улыбнулась по-настоящему.

Маленько. Устало. Но по-настоящему.

— Упрямство есть.

— Я заметил.

Он сел в машину и уехал только после того, как я вошла во двор и мама закрыла за мной дверь дома. Я слышала, как машина отъехала, уже стоя в прихожей. Сняла туфли и вдруг поняла, что ноги болят так, будто я весь день бегала марафон, а не сидела за компьютером и периодически пыталась не умереть.

Соня сидела на кухне у мамы на коленях.

Лицо у нее было заплаканное. Рядом стояла чашка с чаем, тарелка с пирогом и заяц. Заяц выглядел так, будто тоже пережил тяжелый вечер и теперь требовал отпуск.

Даня стоял у окна.

Очень серьезный.

— Она ушла? — спросил он.

— Ушла, — сказала я.

— И не придет?

Я присела возле него.

— Без моего разрешения — нет.

— А если папа приведет?

Я сглотнула.

— Тогда мы будем решать. Но вы не обязаны с ней общаться, если не хотите.

Даня кивнул. Потом сказал:

— Папа дурак.

— Даня.

— Что? Это семейные обстоятельства. Можно.

Мама отвернулась к плите. Плечи у нее подозрительно дернулись.

Я хотела строго объяснить, что так нельзя говорить об отце. Правда хотела. Правильная мать должна сказать: «Папа не дурак, он просто совершил ошибку». Но правильная мать сегодня где-то задержалась. Видимо, в офисе вместе с остатками моей выдержки.

— Иногда взрослые ведут себя глупо, — сказала я наконец.

— Очень глупо, — уточнил Даня.

— Да. Очень.

Соня протянула ко мне руки.

Я взяла ее на колени, хотя она уже тяжелая, и обняла. Она уткнулась мне в шею и прошептала:

— Мам, у папы будет новый ребенок?

Я закрыла глаза.

Вот он. Второй разрез. Глубже первого.

Мама смотрела на меня. Даня тоже.

Я могла соврать. Сказать, что не знаю. Что это взрослые разговоры. Что рано говорить. Но дети слышали. Соня видела. Даня не маленький. И если я начну врать, чем я лучше тех взрослых, которые уже наврали им достаточно?

— Возможно, — сказала я осторожно. — Я пока не знаю точно. Но даже если будет, это не значит, что папа перестанет быть вашим папой.

— А если перестанет? — спросил Даня.

Вопрос был тихий.

Очень.

И я вдруг поняла, что его злость — это не только злость. Это страх. Тот самый детский страх, который он прячет за взрослыми фразами. Что папа выберет новую тетю, нового ребенка, новую семью. Что они с Соней останутся как старые игрушки, которые убрали в коробку, потому что появились новые.

Я обняла Соню крепче и свободной рукой подозвала Даню. Он подошел не сразу. Потом всё-таки сел рядом, и я обняла его тоже. Неловко, неудобно, с зажатой между нами чашкой, зайцем и пирогом. Но, кажется, нам всем это было нужно.

— Я не могу отвечать за папу, — сказала я. — Но я могу отвечать за себя. Я вас не оставлю. Никогда. Ни из-за кого. Ни из-за новой работы, ни из-за развода, ни из-за взрослых ошибок. Вы мои дети. Это не меняется.

Соня всхлипнула.

Даня молчал.

Мама тихо поставила перед нами тарелку с кусочками пирога.

— Ешьте, — сказала она. — Разговоры разговорами, а сахар детям после стресса нужен.

Вот так у нас в семье решались трагедии. Через пирог, чай и честные ответы, от которых хотелось лечь лицом в стол. Но, наверное, это лучше, чем красивая ложь у ресторана.

Позже, когда дети уснули, я сидела на кухне и смотрела на телефон.

Максим не звонил.

И это было странно.

После Кристины он должен был. Я была уверена. Либо Кристина ему уже всё рассказала, либо еще собиралась. В любом случае тишина от Максима ощущалась не как покой, а как пауза перед ударом. Он всегда так делал: если сразу не давил, значит, думал, как ударить точнее.

Я открыла переписку.

Последнее его сообщение: «Не забудь: пока ты моя жена».

Пока.

Я смотрела на это слово и думала о Кристине. О девяти неделях. О том, что он вчера пытался вернуть меня домой, обещал прекратить отношения на стороне, говорил про психолога и «привести себя в порядок». Знал ли он? Если знал — это уже не просто ложь. Это какая-то особая форма наглости, за которую, наверное, в аду выдают отдельный котел с функцией подогрева.

Если не знал — значит, у него тоже скоро будет сюрприз.

Мелочная часть меня хотела, чтобы он не знал.

Очень хотела.

Пусть хоть раз его жизнь тоже неожиданно откроет дверь ногой и скажет: «Привет, я с подарочным пакетом».

Телефон завибрировал.

Я вздрогнула так, что чуть не уронила чашку.

Сообщение.

От Максима.

«Кристина была у тебя?»

Я перечитала.

Раз.

Два.

Потом пришло второе.

«Что она тебе сказала?»

И третье.

«Алина, ответь. Немедленно».

Я медленно положила телефон на стол.

Мама, сидевшая напротив, подняла глаза.

— Он?

Я кивнула.

И в этот момент экран загорелся снова.

Уже звонок.

Максим.

Я смотрела на его имя и вдруг поняла: Кристина не солгала не только мне.

Она, кажется, пришла сказать то, чего Максим еще не знал.