Глава 11. Та самая тетя

Глава 11. Та самая тетя

Вот говорят, у человека в стрессовой ситуации время замедляется.

Врут.

Время не замедляется. Оно просто превращается в какую-то липкую гадость, в которой ты стоишь, как муха в варенье, и не понимаешь, почему все вокруг еще двигаются, говорят, дышат, а ты зависла на одной-единственной мысли: это она.

Та самая женщина из ресторана.

Та самая идеальная укладка.

То самое светлое пальто.

Та самая легкость, которая тогда держала Максима под руку, смеялась, садилась в нашу машину и целовала моего мужа так, будто у нее на это был официальный документ, заверенный нотариусом и Татьяной Борисовной.

И вот теперь она стояла у маминой калитки.

С подарочным пакетом.

Господи, ну конечно. Какой же визит любовницы без подарочного пакета? Еще бы шарики принесла. И торт. С надписью: «С разводом, дорогая жена, не унижайтесь красиво».

— Алина? — повторила она, улыбаясь мягко. — Я понимаю, что вы не хотите меня видеть, но нам нужно поговорить. О ваших детях.

Мама рядом со мной замерла.

Я почувствовала, как ее рука легла мне на локоть. Не удерживала. Просто заземляла. Мол, дочь, ты сейчас либо ответишь словами, либо мы вдвоем закопаем эту фею под геранью, но лучше словами, потому что герань не виновата.

Я медленно повернула голову к маме.

— Это она, — сказала я тихо.

Мама посмотрела на женщину внимательнее.

— Та самая тетя?

— Угу.

— Понятно.

В мамином «понятно» было столько непонятного, что я даже немного испугалась за светлое пальто. Мама у меня женщина интеллигентная, но если довести, то потом никакая химчистка не спасет. Особенно если речь о детях.

За спиной тихо хлопнула дверь машины.

Кирилл Сергеевич не уехал.

Конечно, он не уехал. Видимо, мой первый рабочий день решил завершиться полноценным театральным представлением с участием начальника, матери, любовницы мужа и меня в роли женщины, которая очень хочет провалиться под землю, но земля занята — там уже лежат ее ожидания от брака.

Я услышала шаги. Спокойные, ровные. Не торопливые. Власов подошел не вплотную, остановился чуть сбоку, не вторгаясь, но и не исчезая. И это было странно правильно. Он не забрал ситуацию, не сказал вместо меня, не стал играть защитника на белом коне, потому что белые кони возле маминого забора смотрелись бы глупо. Просто остался рядом.

Любовница заметила его.

Ее взгляд быстро скользнул по Кириллу Сергеевичу. По пальто. По лицу. По уверенной позе. По машине за его спиной. И улыбка на секунду стала другой. Тоньше. Острее. Женщины вообще всё считывают быстро. Особенно когда рядом с другой женщиной появляется мужчина, которого сложно не заметить.

— Простите, я, кажется, не вовремя, — сказала она.

Как культурно.

Не вовремя она, оказывается, пришла.

Не тогда, когда целовала женатого мужчину возле ресторана. Не тогда, когда писала мне ночью «не унижайтесь». А сейчас. У калитки. С подарочным пакетом. К детям. Вот сейчас — неловко вышло.

— Да, — сказала я. — Не вовремя. И не туда.

Она чуть склонила голову.

— Я не хотела скандала.

— Тогда вы удивительно плохо выбираете действия.

Кирилл Сергеевич, кажется, едва заметно посмотрел на меня. Надеюсь, не как на сотрудника, нарушающего деловую этику у забора. Хотя какая тут этика? Я вообще после слов «о ваших детях» держалась на святом духе, маминой руке и желании не вырвать у нее этот подарочный пакет, чтобы не узнать, что там. Потому что если там что-то для моих детей, я могла перестать быть спокойной женщиной.

Очень быстро.

— Меня зовут Кристина, — представилась она.

Кристина.

Конечно. Не Глаша же. Не тетя Нина из бухгалтерии. Кристина. Легкое имя, гладкое, с блеском. Таким именем удобно представляться у чужой калитки после того, как увела чужого мужа, хотя слово «увела» тут, наверное, слишком щедрое. Максим не теленок на веревочке. Сам пошел, сам целовал, сам врал. Кристина просто оказалась той, кто стоял рядом в красивом пальто и не задавал лишних вопросов о детских колготках.

— Я знаю, — сказала я.

Она удивилась.

— Максим говорил?

— Нет. Вы сами писали.

Ее лицо почти не изменилось, но взгляд стал внимательнее.

— Я писала вам, потому что не хотела войны.

— Зато получилось почти объявление.

Мама тихо кашлянула. Не останавливая. Просто, кажется, оценивая. Кирилл Сергеевич молчал. Удивительный человек. Я бы на его месте уже давно села в машину и уехала от этой семейной помойки подальше. Желательно в другой район. А он стоял и смотрел так, будто фиксировал детали. Возможно, для внутреннего отчета: «Сотрудница Кравцова. Риски: бывший муж, любовница, калитка. Потенциал: огрызается под давлением».

Кристина перевела взгляд на маму.

— Я понимаю, что вы все сейчас настроены против меня…

— Деточка, — сказала мама таким голосом, что у меня внутри сразу зажглась красная лампочка, — я против вас не настроена. Я вас первый раз вижу. Но вы стоите у моего дома и хотите говорить о моих внуках, с которыми вас никто не знакомил. Это не настрой. Это факты.

Кристина моргнула.

Видимо, ожидала от мамы чего угодно, но не спокойного удара чайной ложечкой под ребра.

— Я пришла не ругаться, — повторила она.

— А подарочный пакет зачем? — спросила я.

Она опустила взгляд на пакет, будто сама только что вспомнила, что держит его в руках.

— Для детей.

Вот.

Ну конечно.

Что-то внутри меня щелкнуло так громко, что, кажется, это могли услышать даже в доме.

— Нет.

— Что нет?

— Никаких подарков моим детям от вас.

Кристина вздохнула.

Не раздраженно даже. Скорее устало. Как взрослая женщина, которая разговаривает с очень упрямой и недалекой женой. Я прямо видела этот образ со стороны: вот она, красивая, спокойная, рациональная, пришла договариваться, а тут я — рыжая в зеленом костюме после рабочего дня, с нервами наружу, мама за плечом, начальник рядом. Композиция, конечно, богатая. Для психотерапевта — просто праздник.

— Алина, вы можете ненавидеть меня. Это понятно. Но дети не виноваты.

— Именно поэтому вы к ним не подойдете.

— Я не собиралась подходить без вашего разрешения.

— Уже подошли. К дому, где они находятся.

Она чуть сжала ручки пакета.

— Максим переживает. Он не знает, как с ними говорить. Я хотела помочь.

Я даже не сразу поняла, что ответить.

Помочь.

Любовница моего мужа пришла помочь ему говорить с нашими детьми после того, как эти дети увидели, как он целует ее у ресторана.

Нет, ну жизнь, конечно, творческая сволочь. Такой сюжет нарочно не придумаешь, потому что редактор скажет: перебор, автор, так люди не делают. А люди делают. Еще как.

— Кристина, — сказала я, удивляясь собственному ровному голосу, — вы являетесь причиной, по которой моя пятилетняя дочь спрашивает, будет ли тетя жить в нашей квартире. Вы правда считаете себя подходящим человеком для помощи?

Она побледнела.

Совсем чуть-чуть.

— Я не знала, что дети видели.

— Теперь знаете.

— Максим сказал, что вы увидели случайно.

— Мы все увидели случайно. Семейный выход за молоком, знаете ли, редко планируется как разоблачение измены.

Кристина опустила глаза.

На секунду мне даже показалось, что ей стыдно. А потом она снова подняла взгляд, и я поняла: нет. Не стыдно. Неприятно. Стыд — это глубже. Стыд меняет поведение. А ей просто было неудобно, что история оказалась не такой гладкой, как Максим, вероятно, рассказывал.

— Он говорил, что у вас давно всё плохо, — сказала она тише.

Вот оно.

Классика.

У нас давно всё плохо. Мы не живем как муж и жена. Она меня не понимает. Я несчастен. Детей люблю, но брак умер. Жена холодная, запущенная, недовольная. Я держусь ради семьи. А потом появляется она — легкая, красивая, понимающая, с идеальной укладкой и, видимо, с запасом свободного времени, чтобы слушать чужого мужа.

— И это, по вашему мнению, оправдывает? — спросила я.

— Я не оправдываюсь.

— А похоже.

Она выдохнула.

— Я не собиралась разрушать вашу семью.

Я посмотрела на нее.

Внимательно.

И вдруг поняла, что если сейчас продолжу, то сорвусь. Не из-за нее даже. Из-за этой фразы. Не собиралась разрушать. Как будто семья — это вазочка на краю стола. Шла мимо, махнула пальто, ой, разбилась. Не хотела. Бывает.

— Кристина, семья не разрушается от вашего желания или нежелания. Ее разрушил Максим. Но вы сейчас пришли к детям женщины, которой он изменил. С подарками. И словами о помощи. Так что давайте не будем делать вид, что вы просто случайно забрели мимо с пакетом.

Мама рядом одобрительно молчала. Кирилл Сергеевич тоже. Впрочем, его молчание почему-то давало больше уверенности, чем чужие слова. Может, потому что он не пытался меня поправить. Не перехватывал. Не делал из меня слабую. Просто стоял, и я знала: если сейчас ситуация полезет через край, он вмешается. Но пока это мой разговор.

Кристина вдруг посмотрела на него.

— А вы кто? — спросила она.

Я уже открыла рот, но Власов ответил сам:

— Человек, который ждет, пока Алина Викторовна войдет домой.

Очень точная формулировка.

Не начальник. Не друг. Не мужчина. Человек, который ждет. И все.

Кристина усмехнулась.

— Забавно. Максим переживает, что Алина не справляется, а она уже с поддержкой.

У меня вспыхнули щеки.

Вот умеют женщины ударить. Мужчины чаще бьют прямо. Женщины — шпилькой. Тонкой, красивой, прямо под ноготь.

— Максим переживает? — спросил Кирилл Сергеевич.

Кристина на секунду замешкалась.

Видимо, не ожидала, что он вступит.

— Да.

— Тогда передайте Максиму, что переживание не выражается угрозами забрать детей и сорвать работу.

Она посмотрела на меня.

— Он не угрожал.

Я рассмеялась.

Не весело. Коротко.

— Вы теперь его пресс-служба?

— Я просто знаю, какой он.

— Вы знаете мужчину, который водит вас по ресторанам. Я знаю мужчину, который дома спрашивает, есть ли что-нибудь нормальное поесть, после того как целовал вас на улице. Это разные экскурсионные маршруты.

Мама тихо сказала:

— Алина.

Да, я поняла. Уже слишком. Но, господи, как же трудно было остановиться. Особенно когда напротив стоит женщина, которая, возможно, не виновата во всем, но почему-то пришла именно туда, где мои дети пытаются пережить первый день после слома семьи.

Кристина крепче сжала пакет.

— Я хотела по-человечески.

— По-человечески было не приходить.

— Алина, дети должны привыкать к новой реальности.

Я застыла.

— Что?

Она тоже поняла, что сказала лишнее. Или не лишнее, а просто раньше, чем планировала. Губы сжались, взгляд на секунду ушел в сторону.

— Я имею в виду, если вы с Максимом разводитесь…

— Если?

— Когда, — поправилась она. — Когда вы разведетесь, детям все равно придется принимать, что у их отца будет личная жизнь.

— У их отца личная жизнь появилась еще в браке. Они уже приняли первый удар. Второй я постараюсь им не добавлять.

— Вы не сможете вечно ограждать их.

— А вы не будете тем человеком, который объясняет мне, как защищать моих детей.

Она вскинула подбородок.

И вот тут я впервые увидела не мягкую грамотную Кристину из сообщений, не легкую фею из ресторана, не женщину с подарочным пакетом. А соперницу. Не в любви даже. Нет. За любовь Максима я уже не боролась. Скорее за место. За право быть признанной правильной, новой, лучшей. За право сказать: старая жена — прошлое, я — будущее.

— Максим любит детей, — сказала она. — И он не отдаст их вам просто так.

Мама сделала шаг вперед.

— Девушка, вы сейчас договариваетесь до очень плохих вещей.

— Я говорю правду.

— Нет, — сказала я. — Вы повторяете его угрозы красивым голосом.

Кристина посмотрела на меня почти с жалостью.

— Вы правда думаете, что справитесь? Одна? С двумя детьми? На новой работе? У мамы в старом доме?

Вот оно.

Снова.

Снова эта фраза, только другим голосом. Свекровь, Максим, теперь она. Все так переживали за мою способность справиться, что удивительно, как раньше не переживали, когда я десять лет тащила дом и детей. Видимо, женщина справляется ровно до тех пор, пока делает это удобно для мужчины. Как только она хочет справиться для себя — сразу сомнения, комиссии и подарочные пакеты.

— Я справлюсь лучше, чем вы думаете, — сказала я.

— Я не хочу вам зла.

— Тогда перестаньте его делать.

Она моргнула.

Я забрала у нее пакет.

Она не ожидала, поэтому выпустила сразу. Пакет был тяжеленький. Я заглянула внутрь. Кукла. Конструктор. Шоколадные яйца. И открытка. Розовая. На открытке было написано: «Соне и Дане от Кристины».

Меня затошнило.

Не образно. По-настоящему.

Я закрыла пакет и протянула обратно.

— Заберите.

— Это детям.

— У моих детей есть мать.

— Я не пытаюсь заменить…

— Заберите, — повторила я.

Она медленно взяла пакет.

И именно в этот момент дверь дома открылась.

— Мам? — послышался голос Сони.

У меня сердце ухнуло вниз.

Соня вышла на крыльцо. В домашнем платье, с растрепанными волосами и с кусочком пирога в руке. Видимо, услышала голоса. Или просто у детей есть встроенный датчик: «взрослые делают что-то травматичное без меня, надо срочно выйти».

Она посмотрела на меня.

Потом на маму.

Потом на Кирилла Сергеевича.

И наконец на Кристину.

Ее маленькое лицо изменилось.

Не сразу. Сначала непонимание. Потом узнавание. Потом страх.

— Мам, — тихо сказала она. — Это тетя.

Я уже шла к ней.

— Соня, зайка, иди в дом.

Кристина вдруг шагнула к калитке ближе и присела, чтобы оказаться ниже, мягче, безопаснее. Господи, я прямо увидела, как она старается выглядеть не угрозой, а доброй красивой тетей из рекламы семейного счастья.

— Привет, Сонечка, — сказала она. — Я Кристина.

Соня спряталась за дверной косяк.

— Ты целовала папу.

Тишина упала резко.

Даже машины на улице как будто проехали тише. Или это я оглохла от стыда, злости и боли одновременно.

Кристина побледнела.

Максим, если бы был здесь, наверное, сказал бы «не драматизируй». Татьяна Борисовна добавила бы, что дети не должны так разговаривать со взрослыми. Андрей Сергеевич попросил бы зафиксировать, кто настроил ребенка. Но их тут не было. Была я, мама, Кирилл Сергеевич, Кристина и моя пятилетняя дочь, которая одной фразой сделала то, что взрослые обычно пытаются замазать словами.

— Соня, в дом, — сказала я мягко, но твердо.

Она не двигалась.

— Она будет жить с папой?

Я подошла к дочери, присела, обняла ее за плечи.

— Не знаю, солнышко. Это папины решения. Но ты сейчас живешь со мной и бабушкой. И ты в безопасности.

Соня смотрела на Кристину.

— Я не хочу, чтобы она брала моего зайца.

У меня внутри всё разорвалось на мелкие кусочки.

Заяц. Конечно. Мир ребенка держится на зайце, маме, бабушке и уверенности, что чужая тетя не придет и не заберет твое место, твою комнату, твоего папу, твою жизнь. А взрослые стоят вокруг и говорят про суды, разводы, новую реальность.

— Никто не возьмет твоего зайца, — сказала я. — Обещаю.

Мама подошла, забрала Соню на руки, хотя Соня уже большая, и понесла в дом. Дочь прижалась к ней, продолжая смотреть на Кристину через плечо.

Дверь закрылась.

Я повернулась к калитке.

Кристина стояла белая. Пакет с подарками висел в руке уже не так уверенно.

— Я не хотела ее пугать, — сказала она.

— Но испугали.

— Я не знала…

— Вы много чего не знаете. Именно поэтому не приходите больше к моим детям.

— Алина…

— Нет. Послушайте меня внимательно. Вы можете встречаться с Максимом. Жить с ним. Выходить за него замуж, если после всего еще хотите, тут я даже спорить не буду. Но к моим детям без моего согласия вы не подходите. Не пишете им. Не передаете подарки. Не ждете у школы, у сада, у дома. Вы для них сейчас не новая реальность. Вы для них та тетя, которая целовала папу и от которой мама плакала. Хотите помочь? Исчезните из их поля зрения.

Кристина смотрела на меня. Глаза у нее блестели. То ли от злости, то ли от слез. Но мне было всё равно. Впервые за все время мне было действительно всё равно, что чувствует эта женщина. Потому что в доме за моей спиной была моя дочь, которая боится за своего плюшевого зайца.

И это всё меняло.

— Вы думаете только о себе, — сказала она вдруг.

Я даже не сразу поняла.

— Что?

— Вы злитесь, вам больно, и вы используете детей. Но Максим тоже их отец. И у него тоже есть право на счастье.

Право на счастье.

Сейчас бы кто-нибудь дал мне право на биту.

Но я глубоко вдохнула. Раз. Два. Три. Спокойно. Спокойно — не значит покорно. Спасибо, Елена Павловна, ваша фраза сегодня работала лучше успокоительного.

— У Максима было право не изменять. Он им не воспользовался.

— Вы не знаете, как он страдал.

Вот тут я устала.

Окончательно.

— Нет, Кристина. Я знаю, как он ел ужин, который я готовила. Как носил рубашки, которые я гладила. Как приходил домой к детям, которых я растила. Как говорил мне, что я запустила себя, хотя сам десять лет делал всё, чтобы я не вышла из дома дальше магазина и школы. Страдал он или нет — теперь не моя работа.

Она отвернулась.

На секунду.

А потом сказала тихо:

— Вы всё равно не сможете вычеркнуть меня из жизни детей.

Я похолодела.

— Почему?

Она подняла на меня глаза.

И вот теперь в них действительно были слезы. Или хорошо сыгранные слезы. Не знаю. Я уже перестала доверять красивым глазам. Слишком дорого обходится.

— Потому что у них будет брат или сестра.

Мир не рухнул.

Странно, да?

После таких фраз он, наверное, должен рухнуть. Обязательно. С треском, пылью, красивым замедлением, чтобы героиня стояла посреди обломков, а ветер развевал рыжие волосы. Но ничего не рухнуло. Мамин дом стоял. Калитка стояла. Кирилл Сергеевич стоял рядом. В окне горел свет. Где-то в доме мама, наверное, уговаривала Соню допить чай. А я просто смотрела на Кристину и чувствовала, как внутри становится очень тихо.

Слишком тихо.

— Что? — спросила я.

Она положила ладонь на живот.

Едва заметно.

Но я увидела.

— Я беременна, Алина. От Максима. И ваши дети скоро перестанут быть его единственной семьей.