Глава 2

Домой я вернулась на рассвете — не выспавшаяся, но на удивление ясная умом, будто бессонная ночь не отняла силы, а, наоборот, отфильтровала всё лишнее. Квартира встретила меня знакомой тишиной, которая прежде казалась уютной, а теперь отдавала чем-то фальшивым, будто декорация, простоявшая слишком долго после того, как спектакль закончился. Петя спал крепко и безмятежно, будто ничего не случилось, — я даже замерла на секунду в дверях спальни, почти восхищённая масштабом этого спокойствия. «Хм-м. Ни капли совести — и сон, как у младенца», — подумала я, доставая из шкафа два больших чемодана.

Я начала складывать его вещи, методично, как всегда собираю оборудование на выездную съёмку: рубашки — по цвету, костюмы — по сезону, обувь — попарно в отдельные мешки. Ни рваных пиджаков, ни битой посуды — только ровные стопки одежды человека, которого я когда-то любила больше, чем саму себя.

Руки двигались сами, механически, а голова тем временем занималась куда более сложной арифметикой: сколько лет я провела, обустраивая эту квартиру именно так, чтобы ему было удобно, — его шкаф больше моего собственного, его полка в ванной у самого зеркала, его любимое кресло у окна с лучшим освещением. Мелочи, которые раньше казались проявлением любви, а теперь выглядели просто перечнем уступок.

Складывая его любимый серый костюм — тот, в котором он выступал на первом крупном процессе, — я вдруг поймала себя на воспоминании, незваном и совсем некстати. Мы познакомились через общих друзей ещё студентами, на чьей-то шумной вечеринке, где Петя — тогда худой, нескладный, но обаятельный своей неуверенностью — весь вечер пытался произвести на меня впечатление рассказами о будущей карьере, в которую сам, кажется, до конца не верил.

За этой неуверенностью, впрочем, скрывалось и что-то настоящее: он умел слушать так, будто, кроме моих слов, в комнате ничего не существовало, смешил меня до слёз нелепыми историями из студенческой жизни и, в отличие от других моих ухажёров того времени, ни разу не пытался произвести впечатление деньгами — потому что денег у него попросту не было.

Мне, привыкшей, что многие парни, узнав меня поближе, начинали дуться, что я посвящаю время не только им, но ещё и работе, эта смесь мягкости и азарта показалась глотком свежего воздуха.

Я уже подрабатывала фотографом и неплохо зарабатывала, снимала свою квартиру; он жил с родителями и был убеждён, что настоящий будущий специалист должен полностью концентрироваться на учёбе, а не размениваться по мелочам. Первое время, пока мы встречались, мне частенько приходилось ночевать у его родителей — и Алевтина Андреевна каждый раз давала понять, без единого прямого слова, но предельно ясно, насколько ей неприятно чужое присутствие в её доме: то демонстративно стелила мне отдельно от Пети, то с утра поджимала губы, будто я явилась без приглашения.

К тому моменту мы встречались уже несколько месяцев, и мне, порядком уставшей от этих красноречивых взглядов и привыкшей всегда знать, чего я хочу, вдруг стало предельно ясно: я хочу двигаться дальше, а не мотаться между своей съёмной квартирой и домом свекрови, где мне были не рады. Я сама предложила ему съехаться.

Он поначалу мялся, ссылался на отсутствие денег, а я лишь отмахивалась: потом будет зарабатывать больше и всё возместит. После пары моих уговоров он наконец с радостью согласился — не в последнюю очередь, подозреваю, радуясь поводу вырваться из-под материнской опеки. Так было почти всегда: я предлагала, вкладывалась, двигала наши отношения вперёд, а он соглашался принимать — вот только тогда это называлось любовью, а не эксплуатацией.

Воспоминание обожгло сильнее, чем я рассчитывала, и я поспешно захлопнула крышку чемодана, будто вместе с ней можно было захлопнуть и память. «Ну хотя бы теперь, — подумала я с мрачной иронией, застёгивая молнию чуть резче, чем требовалось, — я наконец поняла, во что превращается двадцать лет благотворительности без ответных инвестиций. В банкротство. Причём не только финансовое».

Петя проснулся, когда я застёгивала молнию на втором чемодане — молнии визжали, дверцы шкафа хлопали, а он умудрился проспать всё это с завидной стойкостью, будто заранее готовился к профессии подсудимого, которому нечего терять.

— Что происходит? — спросил он сонно, ещё не до конца понимая, во что превратилось его утро.

— А на что похоже? На утро после твоего маленького приключения с другой? Собираю твои вещи, Петя, не тормози с логикой хотя бы сейчас.

Он посмотрел на чемоданы, потом на меня — и я узнала это выражение: ту самую быструю, отработанную годами практики работу мысли, с которой он готовился к сложным судебным процессам. Он собирался защищаться.

— Аня, давай поговорим спокойно.

— Поговорим. Вечером. — Я защёлкнула замок последнего чемодана и, не глядя на него, принялась одеваться на съёмку, точными, отработанными движениями раскладывая по сумке объективы. — А сейчас у меня работа, так что если не хочешь получить сумкой с оптикой по голове, лучше отойди и дай пройти.

Он послушно посторонился, что-то невнятно бормоча про «давай хотя бы пять минут поговорим», но я уже была у двери.

* * *

Весь день я провела на автомате: свет, ракурсы, улыбки избалованным моделям — привычная работа, за которой мысли о доме отступали хотя бы на время. Снимали коллекцию верхней одежды для осеннего номера журнала — модель, юная и порывистая, никак не могла поймать нужное настроение, и я, вместо того чтобы раздражаться, вдруг с какой-то отстранённой ясностью подумала: как странно, что чужая беззаботность сегодня кажется почти обидной роскошью.

В перерыве между кадрами меня застал звонок от Виктора Аркадьевича — просто уточнить график на следующую неделю, — и я, к собственному удивлению, отвечала совершенно спокойным голосом, будто моя жизнь не рушилась прямо на глазах, а просто немного скорректировала маршрут.

Когда я вернулась вечером домой, Петя уже был там — что само по себе было странно, потому что раньше девяти он дома практически не появлялся. «Надо же, — мысленно фыркнула я, снимая туфли в прихожей, — даже соизволил прийти вовремя. Видно, извиняться — это единственное, ради чего он готов приезжать по расписанию».

На столе стоял ужин из моего любимого ресторана — коробки, ещё пахнущие свежей едой, аккуратно расставленные, как будто он старательно готовился к разговору.

— Заказал ужин, — сказал он, кивая на стол с видом человека, ожидающего благодарности. — Твой любимый ресторан.

— Как трогательно, — я приподняла бровь, снимая пальто. — Прямо целый жест доброй воли. Жаль, что вчера ты этим жестом почему-то занимался с другой.

Я подошла ближе к столу и, заглянув в коробки, невольно хмыкнула — тушёная утка, острая лапша, никакого намёка на мои любимые роллы с лососем, которые я заказывала здесь годами.

— Э-э-э, Петь, — я приподняла коробку с лапшой с видом человека, разглядывающего вещественное доказательство. — Это твой заказ, не мой. Действительно впечатляет: ты умудрился забыть, что ест твоя жена, но не забыл забронировать номер для своей пассии в том же отеле, где я праздновала свой юбилей, на котором ты, кстати, тоже должен был присутствовать. Расставляешь приоритеты, как всегда, мастерски.

Он неловко замолчал, явно сообразив, что попался на мелочи куда красноречивее любых слов.

— Как Серёжа, кстати? — спросил он, торопливо меняя тему. — Мама сказала, приболел — созванивалась с твоей матерью, узнавала.

— Раньше тебя это как-то не особенно волновало, — сухо заметила я, садясь напротив. — Но раз уж спросил: температуры нет, чувствует себя хорошо. Хотя, если тебе действительно интересно самочувствие собственного сына, у тебя, вообще-то, есть свой телефон и его номер в нём — мог бы и сам позвонить, а не выяснять через двух бабушек.

Он сел напротив меня, аккуратно, будто на переговорах с оппонентом, сложил руки на коленях.

— Аня, то, что вчера случилось… Это ничего не значит. Правда. Я был пьян, эта девица сама ко мне пристала, я даже не понял толком, как оказался в этом номере, и…

— Надо же, какая наглая особа, — я сложила руки на груди с деланым сочувствием. — Взяла и силой утащила взрослого сорокапятилетнего мужчину в оплаченный им же номер отеля. Кошмар просто. Может, стоит подать на неё заявление за похищение? А вообще почему это ты был пьян в четырнадцать ноль-ноль, когда заселялся в номер? Может две недели назад, когда ты писал про «срочное совещание», ты тоже был пьян и уединялся с кем-то в отеле? Сколько это уже длится, Петь?

Он замолчал — впервые за весь разговор ему нечего было ответить.

— Я хочу развода, — сказала я, и произнести это оказалось на удивление легко — легче, чем я думала все эти бессонные часы.

Петя помолчал, потом заговорил снова — уже мягче, будто перестроил тактику на ходу.

— Аня, у нас ребёнок. Восемнадцать лет вместе. Мы хорошо жили — разве нет? Ты правда готова всё это перечеркнуть из-за одной глупой ошибки?

— Мы хорошо жили, — ровно ответила я, — потому что я не знала про твои похождения. Это разные вещи, Петя. Одно дело — счастливый брак, другое — брак, в котором жена просто не в курсе.

Он поморщился, будто я ударила его в самое больное место, но быстро взял себя в руки.

— Больше такого не повторится, клянусь. Это была разовая слабость, я сам не знаю, как это случилось. Дай мне шанс всё исправить, ради Серёжи, ради нас.

— Ради нас? — я невесело усмехнулась, и в этом смешке впервые за вечер прозвучала настоящая горечь. — Про «нас» ты вспомнил только сейчас, когда тебя застали с поличным. А все эти годы, видимо, «нас» тебе почему-то не мешало. И, кстати, раз уж заговорили о вчерашнем: ты ведь так и не появился на юбилее, хотя тебя уже застукали. Удовлетвори моё любопытство, Петя: чего ты так испугался — что я устрою тебе разнос при всех друзьях и твоей драгоценной мамочке, или просто решил, что раз я ушла молча, значит, мой юбилей не такое уж важное мероприятие, и его вполне можно провести с любовницей?

Он вдруг резко сменил тон — снисходительный, почти жалостливый, каким обычно разговаривают с человеком, которого считают безнадёжно наивным.

— Аня, ну подумай сама, куда ты пойдёшь? Сколько тебе лет? Кому ты вообще сейчас нужна, кроме меня? Мужчина в моём возрасте без проблем найдёт себе новую жену, хоть завтра, — а вот кому нужна сорокалетняя разведёнка с ребёнком? У нас крепкий брак, сын, дом — а что будешь делать ты, одна, в сорок лет?

Я на мгновение прищурилась, будто оценивая экспозицию перед кадром, а потом рассмеялась — коротко, сухо, без малейшего намёка на обиду.

— Знаешь, Петя, забавно слышать рассуждения о моей невостребованности от мужчины, который даже не удосужился уточнить, где именно его жена отмечает юбилей, прежде чем бронировать номер для встречи с любовницей в том же самом отеле. Видимо, логика у тебя работает исключительно ниже пояса. Кстати, раз уж заговорили о будущем — за твоё я бы тоже не переживала. Хотя, если верить твоим же словам, искать новую жену тебе, судя по всему, придётся с чуть большей осторожностью — не в первом попавшемся отеле.

— Это ты сейчас так со мной разговариваешь? — вспыхнул он, будто мой сарказм задел сильнее любых слёз. — После восемнадцати лет вместе? Ты вообще несёшь какую-то чушь! Я, между прочим, пытался поговорить нормально, по-человечески!

— Ну прости, что не оценила серьёзность момента, — невозмутимо ответила я. — Просто когда мужчина, которого я публично застала полуголым в номере с любовницей, начинает рассуждать о моей привлекательности, мне почему-то сложно удержаться от пары практических советов.

Именно в эту секунду что-то внутри меня окончательно застыло — не от боли, а от ледяного, отрезвляющего презрения.

— И раз уж мы заговорили начистоту, — продолжила я уже тише, без тени прежней иронии, — ты только что назвал наш брак крепким, стоя в нашей общей гостиной и объясняя мне, почему я должна остаться с человеком, который мне изменил. Забавно, что ты называешь это крепостью.

— Аня, я не это имел в виду…

— Именно это ты имел в виду, — я поднялась. — И ещё раз, на всякий случай: ты действительно думаешь, что кто-то может нуждаться во мне меньше, чем я нуждаюсь в тебе? Хорошо, Петя. Проверим.

Он изменился в лице, будто наконец осознал, что перегнул палку, но отступать было поздно.

— Ладно. Тогда подумай вот о чём, — сказал он уже другим тоном, холодным и деловым. — Ты не получишь ни денег, ни квартиры, ни машины. И уж точно — ни Серёжи. Я найду лучших свидетелей, которые подтвердят, что ты — истеричная, конфликтная женщина, не способная обеспечить ребёнку стабильную обстановку. Найду экспертов, которые скажут, что твой плавающий график фотографа — не подходящая среда для воспитания сына. Поверь мне, Аня, я умею превращать людей в ничто в зале суда. Это моя профессия.

— Свидетелей, значит, — я невесело хмыкнула, хотя внутри у меня похолодело от того, насколько методично он это продумал — явно не в первый раз за вечер. — Занятно, что человек, который прямо сейчас, не приходя в себя после разоблачения, продолжает мне врать в лицо, собирается учить суд, кто тут не заслуживает доверия. А насчёт стабильной обстановки — может, начнёшь с себя? Твой график любовниц наверняка выглядит куда менее стабильным, чем мой график съёмок.

— Я адвокат, Аня. Знаю систему изнутри. Думаешь, у тебя есть шансы против меня в суде? Против будущего партнёра одной из крупнейших юридических фирм города?

— А ты думаешь, кто сделал тебя тем, кем ты сейчас являешься? — я наконец позволила себе повысить голос. — Кто оплачивал квартиру, пока ты «концентрировался на учёбе»? Кто содержал тебя первый год после свадьбы? Кто в своё время лично познакомил тебя с тремя людьми, ставшими твоими первыми крупными клиентами, — теми самыми, с которых, собственно, и началось твоё имя в профессии? Я не просто была рядом, Петя. Я тебя сделала. И теперь ты сидишь здесь и рассказываешь мне, что я уйду ни с чем?

Он молчал — впервые за восемнадцать лет ему было нечего противопоставить.

— Ты не понимаешь, с кем связываешься, — выдавил он наконец, уже без прежней самоуверенности. — Ты фотограф, Аня, а не юрист. А я работаю в одной из крупнейших фирм города и через полгода стану партнёром. Думаешь, найдётся хоть один вменяемый адвокат, который захочет судиться против меня и портить себе репутацию в этих кругах? Никто не станет со мной связываться. Ни один.

— Посмотрим, чёрт возьми, — я невозмутимо пожала плечами, будто он только что предупредил меня о лёгком дожде, а не пригрозил судебной войной. — Мне всегда нравилось наблюдать, как самоуверенные люди проигрывают.

Он молча забрал чемоданы из прихожей и вышел, хлопнув дверью так, что звякнула люстра. Я осталась стоять посреди гостиной, впервые за весь этот бесконечный день позволяя себе просто выдохнуть. Я опустилась на диван — тот самый, на котором мы с Петей когда-то пересматривали свадебное видео на каждую годовщину, — и долго сидела в темноте, не включая свет, слушая, как в подъезде затихают его удаляющиеся шаги. Страха не было. Была только звенящая, почти физическая лёгкость — будто я наконец сбросила рюкзак, который несла так долго, что успела забыть, каково это, идти налегке.

Пётр уверен, что ни один адвокат не рискнёт связаться с его фирмой. Как думаете, прав ли он?

Дорогие читатели добро пожаловать в мою историю

Надеюсь, что она вам понравится)

Буду очень рада за добавление книги в библиотеку, звездочки и комментарии