Глава 11. Папа ушел из-за меня?

Глупо, наверное, было ожидать, что он заговорит. Что посмотрит мне в глаза — по-настоящему, не бегло, не снисходительно — и расскажет всё. Без прикрас. Как оно было на самом деле. Почему. Что чувствовал в ту секунду, когда решил предать. Какая муха его укусила, кто он был в тот момент — мужчина? Трус? Чужой?

Но Озеров, как всегда, остался Озеровым. Пожал плечами, как будто я спросила его, не забыл ли купить хлеба. Задержал на мне взгляд — тяжёлый, цепкий, холодный. В этом взгляде не было сожаления. Там была странная смесь упрёка и победы. Словно хотел, чтобы я почувствовала: это теперь моя боль. Не его.

А потом он просто развернулся и ушёл. Словно между нами нет столько лет брака.

Как будто я — пустое место.

Но больнее всего было не это. Больнее — видеть, как вслед за ним, не говоря ни слова, пошла наша дочь. Молча. Как тень. Не сказала ни «мам, мы уехали», ни «мам, прости, что заставила тебя переживать». Ничего из этого…

Я опускаюсь на диван. Обнимаю колени, будто это может меня как-то спасти от того, что разрывает изнутри. Плакать хочется до хрипа, до сотрясения — так, чтобы вырвать всю эту горечь из себя. Но нельзя. Дашка испугается. Ей и так тяжело.

Я сильная. Или хотя бы играю в сильную.

Попозже… под шум воды в ванной, на холодной плитке… там можно. Там никто не увидит, как я разваливаюсь.

Полдня я будто смотрю на всё изнутри стеклянного шара. Машинально стираю, развешиваю бельё, режу овощи на суп. Не чувствую вкуса, не помню запахов. Когда Дашка просит поиграть, я соглашаюсь. Играю — механически, без лица. Я потом даже не вспомню, во что именно. Потому что всё внутри себя. Где-то в темноте, в поисках ответов, которых нет.

Снаружи, ближе к двум, вдруг проясняется. Солнце заглядывает сквозь занавески, жаля кожу на щеке.

— Бабушка, привет!

Я вздрагиваю. Не услышала ни звонка, ни шагов. Словно свекровь возникла прямо из воздуха — вместе с улыбкой внучки и её радостным визгом.

Жаль, что я не могу разделить её радости. Видеть свекровь сейчас совершенно не хочется. Я не могу сказать, что она когда-либо лезла в наши с Сашей отношения, но по её выражению лица и жестам я всегда понимала: на женскую солидарность можно даже не рассчитывать. Она всегда будет на стороне сына, что бы ни случилось.

— Юля, здравствуй, — она входит в гостиную, держась за руку с Дашей. — Саша позвонил мне, сказал, что ты устала. Попросил погулять с внучкой.

О как!

Заботливый какой. Надо же. Я даже не сразу нахожу, что ответить. Усмехаюсь — почему-то даже хочется немного посмеяться. Правда, свекровь вряд ли оценит мой сарказм.

— Хорошо, Людмила Фёдоровна. Пока Даша одевается, хотите чая или кофе?

— Я сама заварю, если ты позволишь.

Я позволяю. Так даже лучше. Пусть сама орудует на кухне — быть гостеприимной и услужливой совершенно нет сил.

Я помогает дочери выбрать одежду для прогулки, заплетаю на макушке тугой хвост — потому что косички она категорически не любит. Ей не нравится, как они выглядят. Уговорить на косички можно только для школы — там такие правила: волосы должны быть убраны, а хвост часто расплетается.

— Мам, папа с Кариной сегодня вечером придут?

Убираю по бокам выбивающиеся пряди, зачесываю их расчёской назад.

— Возможно, папа с Кариной немного задержатся. У них дела.

— Почему у них дела без нас?

Детская непосредственность… И как же ответить на этот вопрос? Я понятия не имею, что говорить. У меня даже не было заготовки.

Приходится врать и изворачиваться, хотя психологи трубят: так делать нельзя. Дети чувствуют ложь за версту. Но пока на правду я не готова. Совершенно.

— Просто Карина хочет поступать в колледж, котёнок. Папа поехал с ней — посмотреть, что это за место. Он… в другом городе.

Зачем я это делаю? Зачем вру? Это так нечестно… Он меня оставил решать всё самой, очевидно же, что ребёнок будет задавать такие вопросы. Руки непроизвольно падают на колени, а расчёска выскальзывает прямо на пол. Нет. Я не должна так делать.

— Дашуль, прости.

— За что, мамочка?

— Мама сейчас очень плохо поступила. Мама тебе соврала.

Дочь разворачивается ко мне, удивлённо вздёргивая тоненькие бровки. Смотрит искренне и с интересом. Мы — пример для наших детей. Они нас копируют. Пусть Дашка знает, что взрослые ошибаются, но умеют признавать вину.

— Дашуль, — я сжимаю её хрупкие плечики, разворачивая к себе, — есть вероятность, что мы с твоим папой больше не будем жить вместе. Иногда так у взрослых бывает. Твоя сестра очень любит папу, она захотела провести с ним время.

— Я тоже люблю папу, мам.

Это очевидный факт. Какие ещё слова нужно подобрать?

— И он тебя, котёнок.

— Так… папа ушёл из-за меня?

— Нет, что ты, — улыбаюсь ей. — Ты ни в чём не виновата. И никогда не будешь виновата в том, что происходит между мной и твоим папой. Понимаешь? Дети никогда не виноваты. Запомни это на всю свою жизнь. Это важно.

От всех её травм я не уберегу. Но хотя бы попытаюсь.

— Тогда я не понимаю, мам.

— Твой папа ушёл от меня, дочь. Взрослые так поступают, когда… — я замолкаю. Мне самой-то больно это осознавать, не то что произносить. — Когда больше не любят друг друга. Но детей они продолжают любить, несмотря ни на что. Запомнила?

— Да, мамочка.

Она обнимает меня в ответ, прижимается. Может, и правда всё понимает. Чего я так переживаю?

— Ты больше не будешь мне врать, мама?

— Не буду, котёнок. Мне жаль, что я так сделала.

Она заглядывает мне в глаза, словно совершенно взрослая. И я впервые вижу в глубине её взгляда копию мужа — такой же пристальный и изучающий.

— Почему ты соврала, мам?

— Потому что мне было страшно.

Сейчас я точно не вру. Говорю, как есть.

— Юля, — голос довольно строгий. Не знаю, сколько она успела услышать, но судя по её тону — многое, — могу я с тобой поговорить?

— Конечно, Людмила Фёдоровна.

Встаю с кровати дочери, приглаживаю домашние брюки и иду… как на расстрел. Эта женщина точно захочет сказать мне, что думает. А думает она исключительно не в мою пользу.