Глава 3. Ты перестанешь быть дурой или нет?

Туфли сброшены где-то у двери, шелковая блузка помята, волосы спутаны. Макияж давно осыпался, но мне всё равно. Я устала. Просто… устала.

Руки пахнут сыром с плесенью — кусочек упал на шелк, пока я его нарезала, и я машинально потерла пятно пальцами. Не отстирается, кстати. Как и сегодняшние слова Алены. Они, похоже, тоже останутся.

В квартире пахнет пиццей. Я заказала детям пепперони и четыре сыра. Карина любит, когда в пицце есть колбаса и небольшая остринка, а Даше всё равно — ей главное, чтобы было что-то «круглое, с сыром». Гениальное определение еды в её десять лет.

Карина выходит из комнаты, не глядя на меня. Она делает вид, что не слышит, не видит, не знает, что я есть. Будто я невидимка. Подходит к коробке с пиццей, берёт два куска, хватает банку колы — обязательно "без сахара", с этим у неё пунктик, — и исчезает обратно.

Ни "спасибо", ни "привет", ни взгляда. Только тень, проходящая мимо. Дверь её комнаты захлопывается глухо, будто по мне.

— Мам, поиграем в куклы? — тихо тянет Даша, вцепившись в мой локоть.

Я едва не вздрагиваю. Забываю, что она здесь, рядом. Всё время рядом. Всё время ждущая. Её руки тёплые и жирные после пиццы. Она смотрит снизу вверх, с надеждой в глазах.

— Зайка, давай чуть позже, ладно? — говорю усталым голосом, поглаживая её по волосам. — У мамы голова болит.

Она не настаивает. Только чуть сникает, сжимая куклу в руках. Я знаю этот взгляд. Слишком взрослый для её лица. Слишком рано она научилась понимать, что мама «не сейчас».

Я сижу молча. Смотрю в темноту. Думаю, как бы отмотать день назад. Или год. Или десять.

Щёлкает замок. Я сразу напрягаюсь. Пришёл.

Шаги — тяжёлые, как будто он несёт не пакеты, а проблемы. По полу прокатывается невидимая волна напряжения. Он снимает куртку, вешает аккуратно, как всегда — педант до костей. Ни звука — только лёгкий грохот пакета, который он ставит на стол.

— Девочки опять ели пиццу? — Саша не поднимает на меня взгляда, достает из пакетов деликатесы, которые довольно часто приносит домой, будто этим можно всё сгладить.

Трюфельная паста, две упаковки хамона, оливки Каламата и бутылка Шираза. Прекрасный набор, чтобы сесть вечером и включить интересный фильм. Но не сегодня.

— Что значит "опять"?

Я хмурюсь, зная, что в мою сторону полетит претензия. У нас в последнее время вообще всё строится на претензиях и недопонимании.

— Детям нужна домашняя еда, Юль. Ты, как мать, должна это знать. Пиццу можно по выходным или раз в неделю… хотя бы. В остальном хотелось бы, чтобы наши дети питались супами, как минимум. Про себя я вообще молчу.

— Что? — недоумённо приподнимаю брови. Он говорит сдержанно, но за этим спокойствием — холодная злость. Пассивная агрессия, выверенная до миллиметра.

— Не заставляй меня повторять, — Саша выбрасывает пакет в мусорное ведро, наливает себе стакан воды из фильтра, всё так же не поднимая на меня взгляд.

Есть что скрывать? Стыдно?

— Ты правда считаешь, что обсуждение того, чем питаются наши дети, сейчас важнее, чем то, что я сегодня услышала с утра?

— Юль, а что такого ты услышала?

Его спокойствие вызывает во мне бурю. Как будто он дразнит меня — мягко, намеренно, спокойно. Обещала себе оставаться максимально хладнокровной, но на деле выходит иначе.

Я вскакиваю с дивана, босые ступни шлёпают по холодной мраморной плитке. Подлетаю к Саше за секунду, вставая вплотную.

Мои руки поднимаются сами, и вот я уже ладонями стучу по его груди — больше от отчаяния, чем от злости.

— Скажи мне! Скажи, что значили её слова?

Саша не приемлет, чтобы женщина себе позволяла то, что делаю сейчас я. Он тут же перехватывает мои руки, сжимает крепко, но без агрессии. Просто остановил. Контроль — это про него.

— А что они могли значить, Юль?

Я вижу, как он начинает закипать. Веки дрожат, ноздри раздуваются. Он злится. Я тоже. Мы как два чайника на одной плите — только ждём, кто зашипит первым.

— Ответь прямо, — рычу ему в лицо, — Кто та женщина? Как давно?

— Не кричи, пожалуйста. Дети могут услышать.

— Не прикрывайся детьми, Озеров, — я перехожу на более громкий тон, и он тут же морщится, будто я ему по уху ударила.

— Мамочка, — Даша заходит на кухню, держит в руках потрёпанную куклу, — У тебя прошла головка? Я выбрала тебе куклу…

Как же она сейчас не вовремя…

И всё же она — ребёнок. Моя девочка. Но в тот момент во мне больше ярости, чем разума. Я, к глубокому сожалению, не сдерживаю свой гнев, вымещая его на ней.

Корю себя внутри, но остановиться не могу. Как поезд, сорвавшийся с тормозов.

Разворачиваюсь к ней — такой маленькой, беззащитной, с глазами, полными заботы.

— Кто тебя учил встревать в разговор взрослых? Иди в комнату! Никаких кукол!

Она замирает. Хрупкие плечики подрагивают. В глазах — недоумение, страх и… обида.

Через секунду — слёзы. Даша разворачивается и убегает, хлопнув дверью в детскую так, что у меня внутри всё сжимается.

— Юля, — Саша идёт следом за дочерью, оборачиваясь на меня через плечо, — Ты перестанешь быть дурой или нет?