Глава 3. СоколФуд

Я стою у выхода из бизнес-центра с телефоном у уха и смотрю на стеклянные двери, в которых отражается женщина с папкой документов, темными кругами под глазами и лицом человека, которому только что сообщили, что муж не только изменяет, но и выводит деньги на фирму любовницы.

Хороший вечер.

Насыщенный.

Сначала семейный скандал в пекарне, потом консультация у юриста, потом звонок бухгалтера с новостью, что три миллиона двести тысяч рублей ушли на ООО «СоколФуд», где учредитель — Вероника Игоревна Мельникова. Если бы мне утром кто-нибудь сказал, что к девяти вечера я буду стоять на улице и мысленно изучать уголовный кодекс, я бы еще уточнила, по какой статье. Теперь уточнять не хочется. Хочется взять Олега за его дорогой воротник и спокойно спросить, в какой момент он решил, что я окончательно стала предметом интерьера.

— Наталья Петровна, — говорю я в трубку, стараясь не повышать голос. — Повторите еще раз. Медленно.

— Марина Викторовна, с расчетного счета ООО «Сокол и Хлеб» сегодня в 13:42 ушел платеж на три миллиона двести тысяч рублей. Назначение платежа: аванс по аренде помещения в ТЦ «Галерея Север». Получатель — ООО «СоколФуд». Учредитель — Мельникова Вероника Игоревна. Директор тоже она.

Я закрываю глаза.

Директор тоже она.

Вот молодец девочка. И волосы гладкие, и папка красивая, и фирму уже открыла. Пока я в пять утра считала миндальную муку, кто-то в нашей семье строил новую жизнь через расчетный счет. Очень современно. Любовницы больше не просто получают духи и сообщения с сердечками. Теперь им переводят авансы по аренде.

— На основании какого договора?

— Договор приложен в банк. Я открыла копию. Он подписан Олегом Сергеевичем по ЭЦП. Договор оказания услуг по сопровождению открытия новой точки и резервированию помещения.

— Сопровождение открытия? — переспрашиваю я.

— Да.

— То есть наша компания заплатила компании его любовницы за то, что она будет сопровождать открытие точки, которую я не согласовывала?

— По документам выходит так.

Мне хочется засмеяться. Очень сухо, без радости. Потому что если не смеяться, придется кричать, а на улице у бизнес-центра приличные люди, охрана и камеры. Пусть хотя бы они не видят, как женщина сорока пяти лет узнает, что ее муж оказался не только изменщиком, но и финансовым творцом с фантазией.

— Наталья Петровна, слушайте внимательно. Пришлите мне платежку, договор, выписку по счету за последний месяц и список всех операций, которые Олег подписывал за последние две недели. Письменно. На мою почту и юристу, я сейчас дам адрес. И еще — доступы в банк.

— У вас административный доступ есть, но ЭЦП у Олега Сергеевича тоже активна.

— Ее можно ограничить сегодня?

— Сегодня банк уже не проведет изменения. Но можно направить письмо через клиент-банк и утром подтвердить в отделении. Я подготовлю.

— Готовьте. И еще, Наталья Петровна… — Я делаю вдох. — Если за сегодня были документы по выводу товарного знака, переуступке рецептур, поставщикам, аренде или оборудованию — все поднимайте.

— Я поняла.

Судя по голосу, поняла она даже больше, чем я сказала. Хороший бухгалтер в семье иногда ценнее родственника. Родственник может сказать «потерпи, все мужики такие», а бухгалтер молча найдет платежку, от которой у суда дернется глаз.

Я сбрасываю вызов и несколько секунд стою неподвижно. На улице холодно, люди выходят из бизнес-центра, кто-то говорит по телефону, кто-то смеется, у кого-то нормальный вечер. Завидую. Нормальный вечер сейчас кажется мне роскошью: прийти домой, снять обувь, разогреть ужин, поругаться с дочерью из-за немытой кружки, посмотреть сериал, лечь спать, не проверяя, на какую фирму муж вывел деньги.

Потом звоню юристу.

Петр Аркадьевич отвечает сразу. Неприятно бодрый для девяти вечера человек. Впрочем, за его гонорар он может быть бодрым хоть круглосуточно.

— Марина Викторовна?

— Олег перевел три миллиона двести на фирму Вероники. ООО «СоколФуд». Договор оказания услуг по сопровождению новой точки. Подписал своей ЭЦП.

Пауза.

Короткая. Юридическая. Там, на той стороне, человек уже раскладывает мой кошмар по полкам.

— Документы у вас?

— Бухгалтер присылает.

— Отлично. Письмо в банк на ограничение полномочий супруга по операциям свыше установленной суммы. Утром — в отделение. Сейчас — претензия Олегу Сергеевичу о несогласованном выводе средств, уведомление получателю платежа о спорности операции, запрос в управляющую компанию торгового центра. Я подготовлю проекты, но мне нужны документы в течение часа.

— Будут.

— Домой сегодня едете?

— Да.

— Олег Сергеевич может быть там?

— Может.

— Не вступайте в разговор без записи. Документы по бизнесу, печати, договоры где хранятся?

— Часть дома, часть в пекарне, часть в кабинете бухгалтера.

— Сначала пекарня. Заберите все, что касается первой точки и договоров поставки. Особенно оригиналы. Если супруг начал действовать за вашей спиной, документы должны быть у вас.

Я смотрю на дорогу. Такси можно вызвать за три минуты. До пекарни ехать двадцать. Там в кабинете сейф, папки, печать ИП, договоры с поставщиками, старый блокнот с рецептами, который юридической силы не имеет, но если Олег вздумает делать из моей пекарни свою «новую концепцию», я ему этот блокнот в руки не дам. Там не только рецепты. Там годы. Исправления, заметки, составы кремов, пропорции, которые я выводила ночами, потому что один грамм желатина иногда решает больше, чем муж на семейном совете.

— Я поеду в пекарню, — говорю.

— Не одна.

— Петр Аркадьевич, мне сорок пять, я не школьница.

— Именно поэтому я говорю без лишней драматургии: не одна. У вас конфликт, деньги, документы, супруг зол. Возьмите сотрудника, охранника, знакомого. Любого свидетеля.

Любого свидетеля.

Сегодня у свидетелей прямо рабочий день.

— Я поняла.

Отключаюсь и смотрю в список контактов. Лена? У нее двое детей и смена завтра. Рома? Он хороший парень, но если увидит Олега злым, сам превратится в тесто. Наталья Петровна? Бухгалтер ночью в пекарне — это уже слишком даже для нашего жанра.

И, конечно, в списке есть Андрей. Он сам дал номер после консультации с юристом. Написал коротко: «Если понадобится юридическая или деловая информация — звони».

Вот именно этого я и не хотела. Понадобилось. Причем уже через три часа. Очень самостоятельная женщина, ничего не скажешь. С утра выгнала мужа, вечером звонит мужчине, который двадцать пять лет ждал и теперь стоит у входа в мою новую жизнь с юристами, управляющими компаниями и багетом.

Не хочу звонить.

Очень не хочу.

Набираю.

Потому что не хотеть — не аргумент, если на кону пекарня.

— Марина, — отвечает он.

Не «да». Не «слушаю». Сразу имя. Голос низкий, спокойный. У некоторых мужчин голос как отдельный вид имущества, тоже надо бы вносить в декларацию.

— Ты занят?

— Нет.

— Олег вывел три миллиона двести на ООО Вероники. «СоколФуд». Под видом аванса за аренду и сопровождение новой точки.

Тишина.

Но не пустая. Андрей не ахает, не ругается, не спрашивает, уверена ли я. Удобно, когда человек не тратит твои нервы на лишние подтверждения.

— Где ты?

— У бизнес-центра юриста.

— Адрес.

Я называю.

— Буду через пятнадцать минут.

— Андрей, я не прошу…

— Просишь. И правильно делаешь.

— Я просила не решать за меня.

— Я не решаю. Я еду как свидетель и как человек, который знает управляющую компанию «Галереи Север». Ты можешь ругаться в машине.

— Мне не нужна машина.

— Марина, ты сейчас будешь ехать в пекарню за документами после того, как муж вывел деньги на фирму любовницы. Перестань доказывать мне свою самостоятельность, я уже поверил.

Вот что с ним делать?

С одной стороны, хочется сказать резкость. С другой — он прав. А когда мужчина прав в момент, когда ты зла, это особенно раздражает. В браке я привыкла, что мужская правота обычно громкая и удобная только самому мужчине. У Андрея правота сухая, практичная, и от нее трудно отвертеться.

— Пятнадцать минут, — говорю.

— Десять.

Отключается.

Наглый.

Не Олеговской наглостью, где «я мужчина, поэтому ты подвинешься». Другой. Уверенной. Такой, в которой нет желания присвоить, но есть привычка действовать. Опасная привычка для женщины, которая сегодня решила больше не давать мужчинам руль от своей жизни. Придется следить, чтобы не перепутать помощь с управлением.

Я не успеваю замерзнуть. Андрей подъезжает через девять минут. Черная машина останавливается у входа, он выходит сам, без водителя. Темное пальто, белая рубашка без галстука, лицо спокойное, но глаза уже не такие ровные, как утром. В них есть злость. Не на меня. И это неожиданно приятно. Глупо, взрослой женщине приятна чужая злость за нее. Но мы все живые, даже если умеем оформлять платежки и разговаривать с юристами.

— Документы от бухгалтера пришли? — спрашивает он.

— Пока нет.

— В машину. По дороге позвонишь еще раз. Я уже набрал управляющего по «Галерее Север». Договор с «СоколФуд» не подписан, заявка зависла на проверке. Деньги они принять могли как аванс по предварительному соглашению, но помещение за ними не закрепят без полного пакета и подтверждения полномочий.

Я останавливаюсь у двери машины.

— Ты уже позвонил?

— Да.

— Пока ехал?

— Да.

— Андрей.

— Что?

— Я не просила.

— А я не трогал твою пекарню. Я тронул свою аренду. Это моя территория.

Смотрю на него.

Вот ведь выкрутился. И не поспоришь. «Галерея Север» действительно через него. Значит, формально он защищает свои интересы. Очень удобно. Мужчины с ресурсом вообще опасны тем, что у них на любое вмешательство найдется деловое обоснование.

— Хорошо, — говорю. — Но если я скажу остановиться — остановишься.

— Сразу.

— И без обиды.

— Марина, мне сорок пять. Я умею переживать женское «нет» без разрушения мебели.

— Редкий навык.

— Знаю.

Сажусь в машину.

Салон дорогой, кожаный, без лишнего запаха, с идеальной чистотой. У Олега в машине всегда лежали чеки, стаканчики из-под кофе, какие-то бумаги и однажды три недели каталась пустая бутылка воды, пока я не выкинула. Андрейская машина похожа на ее владельца: ничего лишнего, все на месте, даже тишина организованная.

Едем.

Я звоню Наталье Петровне. Документы пришли. Открываю почту на телефоне, увеличиваю платежку. Три миллиона двести тысяч. ООО «СоколФуд». ИНН. Дата. Электронная подпись Олега. Сумма смотрит на меня с экрана без эмоций. Деньги вообще странные. Когда зарабатываешь их честно, они пахнут усталостью. Когда их выводят за твоей спиной, на экране это всего лишь цифры.

— Пришло? — спрашивает Андрей.

— Да.

— Перешли мне договор. Я посмотрю как арендодатель.

— Как арендодатель?

— Как связанная сторона по помещению.

— Ты очень красиво называешь вмешательство.

— Стараюсь.

Я пересылаю.

Он берет телефон на светофоре, быстро смотрит, возвращает.

— Договор слабый. Услуги размытые, сроки плавающие, акт можно закрыть чем угодно. Деньги вывести легко, вернуть сложнее, но возможно. Главное — быстро заявить спорность.

— Петр Аркадьевич готовит уведомления.

— Хорошо.

Молчим.

За окном город темный, мокрый. В отражении стекла вижу свое лицо. Возраст на нем сегодня читается особенно хорошо. Не морщинами, не кожей. Усталостью. Женщина сорока пяти лет после дня, в котором брак закончился, бизнес покусали, дочь узнала правду, а бывший однокурсник внезапно оказался человеком, который «ждал двадцать пять лет». В двадцать пять я бы, может, уже рыдала. В сорок пять организм экономит воду. Еще документы подписывать.

— Ты как? — спрашивает Андрей.

— Ненавижу этот вопрос.

— Почему?

— Потому что если ответить честно, человеку придется что-то с этим делать. Если соврать, я потрачу силы на ложь.

— Тогда не отвечай.

— Спасибо.

— Но я все равно буду спрашивать.

— Упрямый?

— Да.

— За двадцать пять лет не прошло?

Он не смотрит на меня. Ведет машину, руки спокойно лежат на руле. Хорошие руки. Сильные, взрослые, без лишней демонстрации. Я замечаю и тут же мысленно ставлю себе отметку: Марина, у тебя муж вывел три миллиона. Не время рассматривать руки другого мужчины. Но мозг, как и поставщики, не всегда работает по накладной.

— Не прошло, — говорит Андрей.

В груди неприятно сжимается.

Не от страха. От того, что он не играет. У Олега флирт всегда был легким, самоуверенным, с запасным выходом. Андрей говорит редко, но если говорит, под этим есть вес. С таким мужчиной нельзя отмахнуться фразой «да ладно тебе». Он не шутит, даже когда шутит.

— Андрей, я сегодня не могу про это.

— Я знаю.

— Но ты все равно сказал.

— Потому что ты спросила.

Тоже верно. Зря спросила. У взрослой женщины должно хватать ума не открывать дверь, если не готова увидеть, что за ней. У меня сегодня ум ушел на юридические операции.

Пекарня встречает темными окнами и подсветкой вывески. «Теплый хлеб» горит мягким желтым светом. Внутри темно. Возле входа не стоит машина Олега. Я выдыхаю. Не расслабляюсь, но хотя бы перестаю мысленно примерять, чем удобнее отбиваться — папкой или зонтом из машины Андрея.

Открываю дверь, снимаю сигнализацию. Андрей входит следом.

— Я сама, — говорю автоматически.

— Я стою у двери.

— Это уже не сама.

— Это свидетель у двери.

— У тебя на все есть формулировка.

— Работа такая.

В зале тихо. После дневного шума пекарня ночью всегда кажется другой. Не пустой — отдыхающей. Столы вымыты, стулья подняты, витрина закрыта, запах хлеба остался в воздухе плотным теплым слоем. Я прохожу за стойку, включаю свет над рабочей зоной. На кухне чисто. Рома вымыл противни, Маша закрыла ягоды, Лена оставила записку: «Миндальную заказала. Нина Павловна завтра придет за подробностями, крепитесь».

Улыбаюсь.

Хорошие люди — это не те, кто громко обещает. Хорошие люди заказывают миндальную муку и предупреждают о Нине Павловне.

Иду в кабинет.

Дверь закрыта.

Я вставляю ключ, поворачиваю.

И сразу понимаю, что что-то не так.

Сейф открыт.

Не распахнут, не взломан. Просто открыт. Аккуратно. Как открывает человек, который знает код.

У меня внутри становится пусто.

— Марина? — голос Андрея за спиной становится жестче.

Я подхожу к сейфу.

Верхняя полка пуста.

Там лежала папка с оригиналами договоров по первой пекарне. Аренда, поставщики, первые соглашения, документы по оборудованию. Ниже — пустое место, где был мой старый блокнот с рецептами в коричневой обложке. Тот самый. С пятнами масла, записями карандашом, вклеенными листами, пометками Алисы детским почерком «мама, не забудь купить какао».

Блокнота нет.

Вот теперь меня начинает трясти.

Не из-за денег даже. Деньги страшно, да. Но деньги — цифры, счета, претензии, суды. А блокнот — это мое. Не юридически. Глубже. Там была первая булочка с корицей, которую Алиса в семь лет назвала «мамина победная». Там были эклеры, которые мы выводили полгода. Там был хлеб с медом и грецким орехом, из-за которого Нина Павловна впервые сказала, что я «не зря замуж вышла, хоть польза от мужа в помещении». Там была моя жизнь до того, как Олег решил, что ее можно упаковать в ООО Вероники.

— Он забрал блокнот, — говорю.

Голос ровный.

Слишком ровный.

Андрей подходит ближе.

— Какой блокнот?

— Рецепты. Мои рецепты.

Он молчит.

И правильно. Тут не надо говорить «это можно восстановить». Можно. Конечно можно. У меня часть в голове, часть в компьютере, часть у технолога, часть в рабочих картах. Но тот блокнот был не про технологические карты. Он был про меня.

На столе лежит лист бумаги.

Я беру.

Почерк Олега. Узнаю сразу. Двадцать два года записок на холодильнике, поздравлений, подписей в документах.

«Марина, не вынуждай меня действовать жестко. Документы у меня. Бизнес общий. Хочешь войны — получишь войну. Завтра в 10:00 приезжай домой, поговорим как взрослые. Без Лаврова».

Читаю.

Медленно.

Потом протягиваю Андрею.

Он читает. Лицо у него становится таким, что Олегу лучше бы сейчас действительно быть дома. Желательно за закрытой дверью, крепкой и с хорошим замком.

— Звони юристу, — говорит Андрей.

— Сейчас.

— И полиции.

Я смотрю на него.

— Полиции?

— Сейф открыт без твоего согласия, документы изъяты, рецептурный блокнот пропал, есть записка с угрозой. Даже если он совладелец части бизнеса, это фиксируется. Сейчас. Не завтра.

Я киваю.

Да. Фиксировать. Не плакать над блокнотом. Не звонить Олегу с вопросом «как ты мог». Мог. Уже сделал. Значит, фиксировать.

Пока я звоню юристу, Андрей фотографирует сейф, стол, записку, пустые полки. Не трогает лишнего. Двигается уверенно, делово. А я говорю с Петром Аркадьевичем и слышу свой голос будто со стороны: сейф открыт, документы забраны, есть записка, блокнот рецептов пропал. Юрист говорит вызывать полицию, не вступать в переговоры, сделать опись, поднять камеры.

Камеры.

Конечно.

У нас камера в коридоре перед кабинетом и одна в зале. Я иду к компьютеру, захожу в систему. Руки уже не дрожат. Всё. Первая волна прошла. Теперь осталась злость, плотная и рабочая.

Запись за вечер.

Семь сорок две.

На экране появляется Олег.

Один.

Открывает дверь ключом. Проходит в кабинет. Через пять минут выходит с папкой и моим коричневым блокнотом в руке. Идет к выходу. На секунду останавливается у витрины, смотрит на зал. Потом уходит.

А через две минуты в кадре появляется Вероника.

Я не сразу понимаю.

Она входит не через главный вход. Через служебный. Значит, у нее остался ключ. Лена не успела забрать, или она сделала копию. Вероника идет к кабинету, выходит через минуту с маленькой флешкой в руке. На ней наклейка красного цвета. Моя резервная копия рецептур и макетов упаковки.

Я делаю паузу на видео.

Смотрю на экран.

Вот она. Вероника Игоревна Мельникова. Уже не просто любовница мужа. Не просто директор ООО «СоколФуд». Женщина, которая ночью пришла в мою пекарню и забрала мою резервную копию.

Андрей стоит за моей спиной.

— Сохраняй запись, — говорит он.

— Уже.

Я сохраняю файл на облако, на флешку, пересылаю юристу. Пальцы работают быстро, четко. В голове нет лишних мыслей. Позже я буду злиться, болеть, жалеть блокнот, вспоминать, как Алиса рисовала в нем цветочек на полях. Позже. Сейчас работа.

Полиция приезжает через сорок минут.

Два усталых мужчины в форме. Один явно рассчитывал на тихий вечер, а получил семейно-бизнесовый триллер с выпечкой. Я даю объяснение. Показываю записку, сейф, видео, список пропавших документов. Андрей стоит рядом как свидетель. Не говорит за меня. Только дополняет, когда спрашивают, во сколько мы приехали и что видели.

В какой-то момент один из полицейских спрашивает:

— А супруг имел доступ к сейфу?

— Да.

— Тогда это гражданско-правовой спор.

Я смотрю на него.

Усталая фраза. Дежурная. Понимаю, им тоже не хочется лезть в семейные дела, где муж с женой завтра могут помириться и вместе обвинить всех вокруг. Но я не собираюсь мириться. И не собираюсь давать Олегу возможность выносить мои документы под вывеской «семейный спор».

— Супруг имел доступ к сейфу, — говорю. — Вероника Мельникова не имела. На видео она входит через служебный вход после него и забирает флешку. Она не сотрудник с сегодняшнего утра, доступ отозван. Кроме того, есть перевод денежных средств на ее компанию и записка с угрозой от супруга. Я прошу зафиксировать все факты и принять заявление.

Полицейский смотрит на меня внимательнее.

Потом кивает.

— Пишите.

Пишу.

Рука устала, спина ноет, глаза режет. Но я пишу аккуратно. Фамилии, даты, время, суммы, названия компаний. ООО «СоколФуд» выглядит на бумаге особенно мерзко. Вроде бы всего название, а уже хочется вымыть руки.

Когда полиция уезжает, на часах половина первого.

Я остаюсь в кабинете. Андрей рядом.

Пекарня тихая. Ночная. Витрина темная, стулья подняты, за окном редкие машины. На столе лежит копия заявления, визитка участкового, моя сумка, телефон, записка Олега в файле. Блокнота нет.

Вот теперь накатывает.

Не слезами. Я даже плакать не могу. Внутри болит тупо, низко, тяжело. Как после удара, который сначала не почувствовал.

— Он забрал мой блокнот, — говорю.

— Мы вернем.

— Ты не понимаешь.

— Понимаю, что это не только рецепты.

Я смотрю на него.

И снова это неприятное чувство: он слишком быстро понимает. Без объяснений. Без лекций. Без «ну перепишешь». Просто понимает, что человек может вынести не вещь, а кусок жизни.

— Я была дурой, Андрей?

— Нет.

— Была. Не юридически. По-женски. Жила с мужчиной двадцать два года и думала, что если я честно работаю, держу дом, расту дочь, не изменяю, не вытаскиваю из бизнеса деньги, то со мной тоже будут честно.

— Это не глупость.

— А что?

— Вера в нормальность.

Я усмехаюсь.

— Дорогая вера. Три миллиона двести, папка документов и блокнот.

Андрей садится на стул напротив.

Не подходит ближе. Не обнимает. И правильно. Если он сейчас обнимет, я могу не выдержать. А мне еще домой ехать, сменить замки, написать дочери и утром открыть пекарню. У меня нет роскоши развалиться красиво.

— Марина, — говорит он. — Завтра с утра ты открываешь пекарню?

— Да.

— Хорошо. Покажи им, что он не остановил работу.

— Ты сейчас мотивируешь меня выпекать назло?

— Да.

— У тебя странные методы поддержки.

— Рабочие.

Я смотрю на него и вдруг устаю сопротивляться каждому слову. Не ему. Себе. Эта вечная стойка: не помогайте, я сама, не подходите, не надо, не смотрите так, я справлюсь. Я справлюсь. Это правда. Но иногда можно принять стакан воды, номер юриста, присутствие свидетеля у двери и фразу, которая не требует оплаты.

— Спасибо, — говорю.

Он не отвечает сразу.

— Пожалуйста.

Не «не за что». Не «ерунда». Пожалуйста. Принял. И это тоже почему-то важно.

Телефон вибрирует.

Олег.

Я смотрю на экран.

Андрей тоже видит.

— Запись, — говорит он.

Я включаю запись и принимаю вызов.

— Да.

— Ты была в пекарне, — говорит Олег без приветствия.

— Была.

— С Лавровым?

— С свидетелем.

— Ты совсем с ума сошла? Полицию вызвала?

— Да.

Он резко выдыхает.

— Марина, ты не понимаешь, во что лезешь.

— Понимаю. В документы, которые ты украл из моего сейфа.

— Я ничего не крал. Это общий бизнес.

— Вероника тоже общий бизнес?

Пауза.

— Не трогай ее.

Вот она. Настоящая реакция. Не «я не брал». Не «объясню». А «не трогай ее». Хорошо, Олег. Спасибо за очередную честность.

— Верни документы, блокнот и флешку, — говорю. — Завтра до десяти утра. Через юриста. И три миллиона двести на счет.

— Ты не в том положении, чтобы ставить условия.

— Ошибаешься. Я как раз в том положении. С заявлением, видео и платежкой.

Он молчит.

Потом говорит тихо:

— Ты пожалеешь, что впустила Лаврова в нашу жизнь.

Я смотрю на Андрея.

Он сидит напротив, взгляд темный, лицо спокойное. На столе между нами лежит записка Олега. За дверью моя пекарня. В телефоне запись. В голове впервые за день становится очень ясно.

— Нет, Олег, — говорю. — Я жалею, что слишком долго держала в ней тебя.

И отключаюсь.

На секунду становится тихо.

А потом Андрей встает, подходит к окну кабинета и смотрит в темный зал.

— Он не остановится, — говорит.

— Знаю.

— Вероника тоже.

— Знаю.

— Тогда завтра начнем раньше.

Я поднимаю глаза.

— Мы?

Он поворачивается.

— Ты можешь сказать нет.

Могу.

И надо бы. Из принципа, из осторожности, из старого страха, что помощь потом предъявят счетом. Но вместо этого я смотрю на пустой сейф, на заявление полиции, на телефон, где только что Олег угрожал мне Лавровым, и думаю, что иногда слово «мы» звучит опасно, а иногда — полезно. Главное, кто его произносит и с каким правом.

— Завтра в шесть, — говорю. — Пекарня открывается в семь.

— Буду.

— Не опаздывай. Я не люблю непунктуальных мужчин.

— Запомню.

Он берет со стола пакет с багетом, который так и пролежал весь день свидетелем нашего безобразия, и протягивает мне.

— Возьми домой. Ты сегодня не ужинала.

Я смотрю на багет.

Потом на него.

— Ты следил, ела я или нет?

— Это было несложно. Ты весь день либо ругалась, либо звонила, либо оформляла войну.

— Войну не оформляют. Ее начинают.

— У тебя сегодня все по документам.

И вот тут я снова улыбаюсь. Устало. Криво. Но улыбаюсь.

— Завтра в шесть, Лавров.

— Завтра в шесть, Марина.

Дома я меняю замки.

Не сама, конечно. В два ночи самостоятельность хороша в теории, а на практике есть круглосуточная служба. Мастер приезжает с видом человека, которому уже все равно, кого и от кого запирают. За наличные он меняет личинку, дает мне три новых ключа и чек. Я фотографирую чек. Теперь, видимо, буду фотографировать вообще все, включая хлеб.

Олег приезжает в три десять.

Я вижу его через камеру у двери.

Он стоит на площадке, злой, помятый, с телефоном в руке.

— Марина, открой.

Не открываю.

Запись включена.

— Это мой дом, — говорит он в дверь.

— Сегодня нет, — отвечаю через домофон. — Завтра через юристов.

— Ты пожалеешь.

— Записываю.

Он бьет ладонью по двери.

Не сильно. Но достаточно, чтобы где-то внутри меня старый страх поднял голову. Я стою в коридоре, босая, в пальто поверх домашней одежды, с телефоном в руке, и вдруг понимаю: этот страх я больше не буду кормить. Он долго жил во мне бесплатно. Хватит.

— Олег, — говорю. — Еще один удар — вызываю полицию второй раз за ночь.

Он тяжело дышит.

Потом тихо произносит:

— Лавров тебя не спасет.

Я смотрю на закрытую дверь.

— Мне не нужен спасатель. Мне нужен адвокат. И он у меня уже есть.

Олег уходит через пять минут.

Я не ложусь.

В четыре двадцать приходит сообщение от неизвестного номера.

Открываю.

Фото.

Мой коричневый блокнот с рецептами лежит на столе. Рядом женская рука с идеальным маникюром и чашка кофе. Под фото подпись:

«Марина Викторовна, вы зря воюете. Некоторые рецепты давно пора обновить».