Глава 4. Блокнот

Фото я рассматриваю долго.

Не потому, что там есть что рассматривать. Коричневый блокнот, чужая женская рука с аккуратным маникюром, чашка кофе, край стола. Никакой художественной ценности. Зато доказательная — приличная. Если Вероника хотела просто меня уколоть, то сделала это с размахом и подписью под собственным участием. Люблю, когда люди сами собирают материалы для юриста. В такие моменты даже злиться удобнее.

«Марина Викторовна, вы зря воюете. Некоторые рецепты давно пора обновить».

Обновить.

Мой блокнот.

Мои рецепты.

Мою пекарню.

Мою жизнь, видимо, тоже. Очень заботливая девочка. Пришла, посмотрела на двадцать два года моего брака, на дело, которое я поднимала руками, на дочь, которая выросла между кассой, школой и нашими вечными семейными «потом поговорим», и решила, что всё это пора обновить. Молодость вообще опасная штука, если в комплекте идут наглость, чужой муж и доступ к служебному входу.

Я сохраняю фото. Делаю скриншот. Пересылаю Петру Аркадьевичу, Наталье Петровне и Андрею. На секунду замираю перед последним контактом, потому что сейчас четыре двадцать утра, а я уже и так втянула Лаврова во все, во что можно было втянуть приличного мужчину за сутки. С другой стороны, он сам сказал: «Завтра в шесть». А сейчас по меркам пекарни уже не ночь, а ранняя деловая истерика.

Отправляю.

Ответ от Андрея приходит через минуту.

«Не отвечай. В шесть буду. Фото сохрани в оригинале».

Я смотрю на экран и даже не успеваю разозлиться на командный тон. Потому что он прав. Опять. Утомительный мужчина. В университете он тоже был таким? Сидел себе с конспектами, молчал, а потом выдавал одну фразу, после которой все понимали, что бегали в неправильную сторону. Только тогда я это считала занудством. В двадцать лет надежный мужчина кажется скучным. В сорок пять надежный мужчина с юристом, машиной и умением не задавать лишних вопросов уже смотрится иначе. Особенно когда законный муж таскает из сейфа блокноты и переводит деньги любовнице.

Отвечать Веронике я не стала.

Очень хотелось, конечно. Руки сами тянулись написать что-то взрослое, точное и достаточно тяжелое, чтобы телефон у нее нагрелся. Но после вчерашнего я уже поняла: каждое слово теперь может стать документом. Значит, пусть молчит мой язык, пока работают скриншоты.

Я не ложусь.

Смысла нет. До подъема час с небольшим, а если я сейчас закрою глаза, то или не встану, или проснусь с лицом, от которого даже тесто не поднимется из уважения к трауру. Иду на кухню, ставлю чайник, достаю хлеб. Тот самый багет, который Андрей отдал мне ночью. Смешно: муж вынес рецепты, любовница прислала фото, а я в четыре утра ем багет, купленный мужчиной, который двадцать пять лет ждал удобного момента и выбрал для появления день моего семейного обвала. Впрочем, удобного момента у меня в жизни больше не будет. Значит, пусть хотя бы хлеб будет хороший.

Телефон молчит минут пятнадцать.

Потом звонит Олег.

Я смотрю на экран, включаю запись и принимаю.

— Ты что устроила? — спрашивает он без приветствия.

Прекрасно. Начинаем с претензии. Удобно, когда человек даже не пробует изображать раскаяние.

— Конкретнее, Олег. За последние сутки список большой.

— Ты отправила юристу фото?

— Я отправила юристу доказательство того, что Вероника владеет вещью, забранной из моего сейфа.

— Это не твоя вещь.

Вот сейчас я все-таки откладываю хлеб. С едой лучше не нервничать, можно подавиться бывшим мужем в переносном смысле и багетом в прямом.

— Блокнот мой.

— Рецепты создавались в период брака.

— Тесто тоже поднималось в период брака. Ты теперь будешь претендовать на дрожжи?

— Не язви.

— А ты не кради.

Он молчит. Дышит тяжело. Я уже знаю это дыхание. Так он злится, когда не может сразу продавить. Раньше после такого дыхания я обычно уступала. Не потому, что соглашалась. Потому что хотелось закончить ссору, сохранить вечер, не портить Алисе ужин, не слушать потом ледяное молчание. Сколько женщин годами уступают не из слабости, а ради тишины, за которую потом платят собой.

— Марина, — говорит он тише. — Ты сама довела до этого.

Вот она. Родная песня. Даже мелодию менять не надо.

— Я довела тебя до того, что ты перевел деньги на фирму любовницы и вынес из пекарни документы?

— Ты начала войну.

— Нет, Олег. Я застала тебя на поле боя, где ты уже расставил стулья, пригласил Веронику и подписал платежку.

— Ты выставила меня перед людьми.

— Ты сам пришел с ней в мою пекарню.

— Нашу.

— Вот это и выясним.

Он резко выдыхает.

— Ты пожалеешь, если пойдешь до конца.

Я смотрю на темное окно кухни. В стекле отражается женщина в домашнем кардигане, с убранными волосами, без макияжа, с уставшим лицом и злостью в глазах. Никакая не героиня обложки. Просто женщина сорока пяти лет, которой надо открыть пекарню через два часа и не дать мужу украсть дело жизни. Ничего романтичного. Зато честно.

— Олег, — говорю. — Я уже жалею. Но не о разводе.

Отключаюсь.

Через десять минут приходит сообщение от Алисы.

«Мам, я не сплю. Папа мне написал, что ты хочешь посадить его из-за денег. Это правда?»

Сажусь прямо на кухонный стул.

Вот и дочь.

Олег уже работает по всем направлениям. Мужчины, которые выводят деньги, очень любят обвинять женщин в том, что они слишком жестко защищаются. Особенно перед детьми. Даже если дочери девятнадцать, она все равно ребенок, когда родители начинают делить жизнь на куски.

Пишу:

«Я не хочу никого посадить. Я хочу вернуть деньги, документы и остановить незаконные действия. Папа перевел крупную сумму на фирму Вероники без моего согласия. Сегодня поговорю с юристом и бухгалтером. Тебе не нужно выбирать сторону. Но я не буду молчать».

Отправляю.

Алиса звонит сразу.

— Мам.

Голос хриплый. Не спала. Моя девочка, которая в три года требовала читать одну и ту же книжку про медвежонка, теперь в другом городе ночью разбирается, кто из родителей врет про деньги. Отличное достижение семейной педагогики.

— Я здесь.

— Он правда перевел ей деньги?

— Да.

— Сколько?

— Три миллиона двести.

Молчание.

— Папа совсем?..

— Алиса.

— Я не буду материться. Я просто уточняю состояние его мозга.

— Состояние спорное. Юрист разберется.

Она тяжело дышит в трубку.

— Он написал, что ты с Лавровым все это заранее подстроила.

Вот это уже даже не смешно.

— Конечно. Мы с Андреем двадцать пять лет готовили спецоперацию: дождаться, пока папа изменит с Вероникой, выведет деньги и украдет блокнот, чтобы эффектно зайти в мою пекарню с багетом.

— Мам.

— Что? Версия у папы такая, что без хлеба не сходится.

Алиса внезапно фыркает. Коротко, устало. И мне становится легче. Если дочь еще может фыркнуть, не все потеряно.

— А Лавров правда там был?

— Да.

— Тот самый? С универа?

— Да.

— Который тебе когда-то помогал с дипломом, а папа злился?

Я замираю.

— Ты это помнишь?

— Мам, ты сама рассказывала. И бабушка говорила, что «надо было за спокойного выходить, а не за красивого с амбициями».

Моя мама. Царствие ей небесное, но язык у нее был как нож для хлеба: вроде бытовой предмет, а режет отлично. Она правда не любила Олега первые три года. Потом смирилась, потому что я была беременна Алисой и счастливая, а с беременными счастливыми женщинами спорить бесполезно. Они все равно верят, что любовь победит. Иногда побеждает. Иногда любовь через двадцать два года выводит три миллиона на Веронику.

— Лавров помогает с юристом и управляющей компанией, — говорю осторожно.

— Понятно.

Вот это «понятно» мне не нравится. В нем уже есть девятнадцатилетняя дочь, которая быстро складывает детали.

— Алиса.

— Я ничего не говорю.

— Ты сейчас громко ничего не говоришь.

— Мам, я взрослая. Я понимаю, что после развода у людей бывает личная жизнь.

— У меня пока не после развода. У меня первые сутки юридического пожара.

— А у него?

— У него багет.

Дочь молчит секунду, потом снова фыркает.

— Ладно. Я не буду лезть. Но если папа будет мне писать гадости про тебя и Лаврова, я отвечу.

— Вежливо.

— Как получится.

— Алиса.

— Мам, я твоя дочь. У меня характер по наследству. Спасибо за генетику.

На этом спорить трудно. Характер у нее мой. Острый, иногда неудобный, но уже спасал ее от плохих подруг, ленивых парней и преподавательницы, которая пыталась повесить на нее чужой проект. Пусть спасает дальше. Только не ценой ее нервов.

— Я люблю тебя, — говорю.

— Я тебя тоже. И мам?

— Да?

— Пекарню не отдавай.

Вот тут в горле встает ком.

— Не отдам.

После разговора я иду в ванную. Умываюсь холодной водой. Смотрю в зеркало. Кожа уставшая, глаза красные, носогубка стала глубже, чем была вчера. Ничего. Мне сорок пять. Я не обязана выглядеть свежей розой после ночи с полицией, финансовым выводом и угрозами. Более того, если бы выглядела, это было бы подозрительно.

Наношу крем, убираю волосы, надеваю темные брюки, белую рубашку и удобные ботинки. Платье сегодня не мое оружие. Сегодня мое оружие — документы, камеры и способность не убить никого до консультации с юристом.

В пять сорок я уже у пекарни.

Андрей стоит у входа.

Не в машине сидит, не ждет, пока я позвоню. Стоит у двери с двумя стаканами кофе и бумажным пакетом. В темном пальто, собранный, свежий. Ненавижу людей, которые после такой ночи выглядят лучше, чем я после отпуска. Хотя отпуска у меня нормального давно не было, так что сравнение не в его пользу.

— Ты спал? — спрашиваю вместо приветствия.

— Час.

— И выглядишь так?

— Привычка.

— Очень неприятная.

Он протягивает мне кофе.

— Без сахара. Как вчера.

— Ты запомнил?

— У меня память.

— У некоторых мужчин тоже была. Избирательная.

— Я постараюсь использовать свою в мирных целях.

Беру стакан. Пальцы встречаются на крышке. Мелочь. Но тело замечает. И меня это раздражает. Не потому, что неприятно. Потому, что сейчас у меня нет времени на собственное тело. Оно должно носить меня, держать спину, не болеть поясницей и желательно не реагировать на мужчин, даже если у них крепкие руки и память на кофе.

— Ты рано, — говорю.

— Ты сказала в шесть.

— Сейчас пять сорок.

— Я не люблю опаздывать.

— А приходить раньше и заставать женщину без боевой брони любишь?

Он смотрит на меня внимательно. Не оценивает одежду, лицо, возраст, ночь без сна. Просто смотрит. От такого взгляда не хочется втянуть живот или поправить волосы. Хочется спросить, что именно он видит, но лучше не надо. Сегодня у меня уже достаточно ответов.

— У тебя броня на месте, — говорит он.

— Кофе входит в комплект?

— Сегодня да.

Открываю пекарню. Включаю свет, снимаю сигнализацию, прохожу в зал. Андрей остается у входа, пока я проверяю кабинет. Сейф пустой, все как ночью. Но теперь это уже не удар, а факт. Факт можно обрабатывать.

Рома приходит первым. В шесть десять, с заспанным лицом и огромной сумкой.

— Марина Викторовна, я могу сегодня раньше поставить тесто на багеты, если надо… — Он видит Андрея и замолкает.

— Рома, это Андрей Сергеевич. Он сегодня… — Я запинаюсь. Как его назвать? Свидетель? Бывший однокурсник? Мужчина с багетом и юридическим уклоном? — Он сегодня помогает по деловым вопросам.

— Доброе утро, — говорит Андрей.

Рома кивает.

— Доброе.

Смотрит на меня с вопросом. Я его понимаю. У нас за сутки штатная пекарня превратилась в место, где утром один мужчина уходит с любовницей, вечером другой сидит у окна, ночью полиция, а на рассвете тот же другой пьет кофе у входа. Сотрудники имеют право на внутренние вопросы. Главное, чтобы внешние работали.

— Рома, тесто по плану. Миндальную привезут к девяти. Если не привезут, я лично познакомлю поставщика с юридическим отделом своей души.

— Понял.

Он уходит на кухню бодрее. Мужчины, которые работают с тестом, хорошо понимают угрозы по расписанию. Если дрожжи опоздали, разговаривать уже не с кем.

Лена приходит в шесть двадцать пять. Сразу смотрит на меня, на Андрея, на закрытую дверь кабинета, потом молча надевает фартук.

— Кофе? — спрашивает.

— Уже есть.

— Тогда я кассу открою.

Вот за это я ее ценю. Не спрашивает при всех. Не охает. Не строит лицо «я же говорила». Просто открывает кассу. Взрослые женщины в бизнесе держат мир крепче, чем многие директора.

В семь открываемся.

Первые клиенты идут, как обычно. Кто-то не знает ничего. Кто-то уже чувствует, что случилось. Пекарня маленькая, район тесный, у людей слух тоньше, чем у собаки на колбасу. Нина Павловна приходит в семь десять, на пять минут раньше обычного. В пальто, шапке и с лицом человека, который не за хлебом пришел, а на передовую.

— Доброе утро, Марина.

— Доброе.

— Два багета, эклер без сахара и правду.

Лена кашляет у кофемашины.

Я беру пакет.

— Правда сегодня по предзаказу.

— Я постоянный клиент.

— Поэтому вам пирожок с капустой.

— Взятка уже была вчера.

— Сегодня инфляция.

Нина Павловна смотрит на Андрея, который сидит у окна с ноутбуком.

— Это он?

— Нина Павловна.

— Что? Я женщина пожилая, мне можно уточнять.

— Это клиент.

Андрей поднимает взгляд от ноутбука.

— Очень постоянный.

Я медленно поворачиваюсь к нему.

Он спокойно пьет кофе.

Нина Павловна улыбается так, что мне сразу хочется спрятать ее эклер.

— Хороший клиент, — говорит она. — Видный.

— Багет заберете? — спрашиваю я.

— Заберу. И молчание тоже. Но временное.

К восьми утра пекарня работает как надо. Рома достает первую партию багетов, Лена пробивает кофе, Маша украшает десерты, я принимаю доставку муки и подписываю накладные. Андрей периодически говорит по телефону, но тихо, без демонстрации. Сидит у окна, и от его присутствия зал не превращается в офис. Он умеет занимать место, не ломая пространство. Странное качество. Олег всегда занимал так, что всем приходилось двигаться.

В восемь сорок звонит Петр Аркадьевич.

— Марина Викторовна, документы получил. Письма направлены. В банк нужно к открытию отделения. По платежу будем требовать возврат как спорной операции. По ООО «СоколФуд» сделаем отдельный запрос. Запись с Вероникой очень важна. Вы молодец, что вызвали полицию.

— Чувствую себя не молодцом, а женщиной, которая вчера не закрыла сейф от собственного мужа.

— Не переносите ответственность. Это он совершил действия, а не вы.

Легко сказать. Но я слушаю. Юрист за свои деньги имеет право говорить разумные вещи.

— Олег с вами связывался?

— Ночью приезжал домой. Я не открыла. Потом Вероника прислала фото моего блокнота.

— Фото у меня. Это усиливает позицию. Сегодня не встречайтесь с Олегом без меня. Если приедет — запись, короткие фразы, без обсуждения по существу.

— Он хотел, чтобы я приехала домой в десять.

— Не едете.

— Я и не собиралась.

— Хорошо. В десять вы будете в банке. Я направлю помощника.

После разговора я иду к Андрею.

— Мне в банк к десяти.

— Поедем в девять тридцать.

— Я не сказала, что ты едешь.

— Ты не сказала, что не еду.

— Лавров.

Он закрывает ноутбук и смотрит на меня спокойно.

— Марина, если хочешь ехать одна — поедешь одна. Если хочешь, я отвезу и подожду снаружи. Если хочешь, поймаю такси и поеду следом как назойливый бывший однокурсник с доступом к управляющей компании. Выбирай вариант.

— Третий отвратительный.

— Согласен.

— Второй терпимый.

— Принято.

Принято. Надо же. Не «я так решил», не «не спорь», не «я лучше знаю». Выбор. Мужчина дает выбор, и я не знаю, куда девать привычную защитную стойку. Стою с ней, как с лишним подносом.

— Андрей.

— Да?

— Я не хочу быть обязана.

— Ты не обязана.

— Ты слишком много делаешь.

— Да.

Прямой ответ сбивает. Обычно люди начинают отнекиваться: да что ты, ерунда, ничего особенного. А он говорит да. И теперь мне приходится смотреть на это «да» без удобной ширмы.

— Почему?

Он встает. Не подходит вплотную, но расстояние становится меньше. Нормальное для разговора. Слишком заметное для женщины, которая сутки назад официально начала развод.

— Потому что могу. Потому что хочу. Потому что ты не должна сейчас терять пекарню из-за того, что двадцать лет назад выбрала не того мужчину.

Вот ударил так ударил.

Не жестко. Точно.

— Ты не имеешь права сейчас говорить мне про выбор двадцать лет назад.

— Двадцать пять.

— Тем более.

— Не имею, — соглашается он. — Но сказал.

— Зачем?

— Чтобы ты помнила: я не нейтральный.

Смотрю на него.

Взрослый мужчина. Седые нити у висков, темные глаза, уверенность без суеты. Не друг семьи. Не просто клиент с багетом. Не благотворитель. Не спасатель. И уж точно не нейтральный.

— Это должно меня успокоить?

— Нет. Это должно быть честно.

Честность сегодня вообще ходит без приглашения. Лезет в двери, в сейфы, в банк, в старые чувства. Удобнее было бы, если бы Андрей соврал: «Я просто помогаю». Я бы сделала вид, что поверила, и мы оба сохранили приличное расстояние. Но он не дает мне удобной лжи.

— Хорошо, — говорю. — Тогда честно. Мне сейчас не до тебя.

— Я знаю.

— И мне не нужно, чтобы ты ждал благодарности, чувства, шанса или чего-то еще за помощь.

— Не жду благодарности.

— А остального?

— Жду.

Вот ведь.

У меня даже воздух в груди на секунду останавливается.

— Андрей.

— Я сказал, что не нейтральный.

— Я замужем.

— Уже нет, просто документы не успели.

Фраза грубая. Неприлично точная. И горячая. Потому что в ней нет сожаления о моем браке. Есть ожидание. Его. Давнее. Упрямое. Совсем не дружеское.

— Не дави, — говорю тихо.

Он сразу отступает на шаг.

— Не буду.

И опять это. Сказал — сделал. Не заставил меня еще раз объяснять, что мне нужно пространство. Просто дал.

От этого сложнее злиться.

В девять тридцать мы выезжаем в банк.

Перед уходом я даю Лене инструкции, Роме — список по выпечке, Маше — по десертам. Пекарня остается работать. Мне это важно. Олег украл документы, Вероника держит мой блокнот у себя, деньги ушли на ее фирму, но в семь утра «Теплый хлеб» открылся. У нас продаются багеты. Кофе варится. Нина Павловна получила эклер и временное молчание. Это не победа, но знак: меня не выключили.

В банке все идет долго.

Разумеется. Банки созданы, чтобы человек с проблемой понял: его проблема может подождать в электронной очереди. Я сижу с талоном, папкой, помощником юриста и Андреем в стороне. Он не вмешивается в разговоры, только иногда отправляет сообщения. Я подписываю заявление, ограничиваю операции, запрашиваю выписки, требую отметить спорность платежа. Сотрудница банка сначала говорит стандартным голосом, потом, увидев документы и письмо юриста, начинает работать быстрее. Очень полезно приносить в банк не эмоции, а бумагу с шапкой юридической компании.

Когда выходим, на телефоне пять пропущенных от Олега.

Два от Алисы.

Один от Лены.

Сердце дергается. Звоню Лене первой.

— Что случилось?

— Марина Викторовна, приезжал Олег Сергеевич.

Останавливаюсь прямо на ступенях банка.

— В пекарню?

— Да. Сказал, что ему нужны документы из кабинета. Я не пустила. Сказала, что вы запретили. Он начал кричать, что он владелец и я никто. Нина Павловна была в зале и сказала, что владелец без кофе выглядит неубедительно.

Я закрываю глаза.

Нина Павловна, конечно, подарок судьбы. Иногда очень тяжелый, но подарок.

— Дальше?

— Потом он спросил, где вы. Я сказала, что не знаю.

— Правильно.

— Он уехал. Но перед этим сказал… — Лена замолкает.

— Что сказал?

— Что если вы не приедете домой сегодня, он сам начнет делить имущество. И что пекарня без него не продержится.

— Понятно. Камеры сохрани.

— Уже.

Хорошая девочка. Повышение ей точно надо. После развода, если деньги останутся.

Звоню Алисе.

— Мам, — отвечает она сразу. — Папа мне звонил. Говорит, что ты не пускаешь его в пекарню и связалась с Лавровым.

— А про деньги сказал?

— Нет.

— Про блокнот?

— Нет.

— Про Веронику?

— Сказал, что ты ее оклеветала.

Я смотрю на Андрея. Он стоит рядом, ждет, не спрашивает. Помощник юриста ушел к машине.

— Алиса, я отправлю тебе коротко факты. Не для того, чтобы ты выбирала сторону, а чтобы папа не кормил тебя половиной правды.

— Давай.

— И не отвечай ему на эмоциях.

— Мам, он сказал, что ты ведешь себя как обиженная женщина, которой вскружили голову.

Вот здесь я медленно улыбаюсь.

— А кому вскружили?

— Лаврову, очевидно.

— Смотри, какая у папы богатая фантазия. Вчера Вероника была администратором, сегодня Андрей уже причина развода. Мужчины в его версии всегда важнее его собственных поступков.

Алиса молчит.

Потом говорит:

— Мам, я приеду на выходные.

— Алиса…

— Не спорь. У меня есть право приехать домой, если родители внезапно решили устроить бизнес-развод с кражей рецептов.

— У тебя учеба.

— У меня еще мать. И пекарня. И я хочу посмотреть на Лаврова.

— Вот это лишнее.

— Для тебя лишнее, для меня образовательный интерес.

Господи. Дочь взрослая. Это хорошо, пока она не начинает интересоваться твоей личной жизнью до того, как эта жизнь вообще появилась.

— Приедешь — будешь работать в зале.

— Отлично. Я давно хотела посмотреть, как ты командуешь в естественной среде.

Отключаюсь.

Андрей смотрит вопросительно.

— Алиса приезжает на выходные.

— Хорошо.

— Она хочет посмотреть на тебя.

— Переживу.

— Не будь так уверен. У нее характер хуже моего.

— Это возможно?

— Лавров.

Он улыбается. Очень коротко. И мне снова приходится напомнить себе: банк, деньги, блокнот, развод. Романтические реакции организма в очередь, пожалуйста.

В машину садимся молча.

Я читаю сообщения от Олега.

«Ты не имеешь права не пускать меня в пекарню».

«Если ты думаешь, что Лавров поможет тебе отжать бизнес, ты ошибаешься».

«Марина, ты переходишь грань».

Отправляю юристу.

Потом приходит новое сообщение с неизвестного номера. Вероника.

«Вы можете устраивать истерики, но рецептуры не имеют автора, если создавались в семейном бизнесе. Олег Сергеевич предложил мне партнерство, потому что я умею смотреть вперед. Вы держитесь за прошлое».

Я читаю.

Ничего. Даже внутри не дергается. После фото блокнота ее текст звучит слабо. Девочка решила играть во взрослую деловую женщину. Хорошо. Значит, будем отвечать ей не эмоциями, а претензией.

Пересылаю юристу.

— Вероника? — спрашивает Андрей.

— Да. Пишет, что я держусь за прошлое.

— А она держится за твой блокнот.

— Хорошая фраза. Можно я украду?

— Пользуйся.

Я смотрю в окно. По дороге люди идут с пакетами, кто-то везет коляску, у светофора курьер ругается по телефону. Жизнь всех тащит дальше. И меня тоже. Хоть я не просила.

Возле пекарни стоит машина Олега.

Вот и приехали.

Он у входа. Один. Без Вероники. В темном пальто, лицо жесткое, в руках телефон. Клиенты заходят и выходят, косятся. Отлично. Опять спектакль у моей двери. Видимо, семейная традиция родилась быстро.

— Не выходи, — говорит Андрей.

Я поворачиваюсь к нему медленно.

— Что?

— Сначала я выйду.

— Нет.

— Марина.

— Андрей, если ты сейчас выйдешь первым, он получит именно то, что хочет: картинку, где Лавров защищает меня от мужа. Я сама.

Он смотрит на меня. Долго. Потом кивает.

— Я рядом.

— Это уже знаю.

Выхожу из машины.

Олег сразу идет ко мне.

— Ты совсем потеряла берега?

— Добрый день, Олег. У нас клиенты. Кричать будешь на улице или сумеешь поговорить как человек?

Он бросает взгляд на Андрея, который вышел следом, но остался у машины.

— Ты с ним теперь везде?

— Нет. Сегодня он свидетель.

— Удобно.

— Очень. После того как ты вынес документы, я стала ценить свидетелей.

Олег наклоняется ближе.

— Документы верну, когда ты перестанешь устраивать цирк.

— Нет. Документы ты вернешь через юриста. И деньги тоже.

— Деньги пошли на развитие.

— Деньги пошли на фирму Вероники.

Он сжимает губы.

— Она профессионал.

— В чем именно?

Вопрос выходит резче, чем я планировала. Но иногда план не выдерживает реальности.

Олег краснеет от злости.

— Не опускайся.

— Я как раз поднимаю голову. Тебе непривычно.

Он делает шаг ближе.

И тут Андрей открывает дверь машины. Просто открывает. Ничего не говорит. Но звук щелчка почему-то действует на Олега лучше любой моей фразы. Он останавливается.

— Лавров, не лезь.

— Пока не лезу, — спокойно говорит Андрей.

— Тогда стой там.

— Не командуй там, где тебя уже не слушают.

Я не смотрю на Андрея. Нельзя. Если посмотрю, лицо выдаст слишком много. Потому что фраза точная. И приятная. И опасная.

— Олег, — говорю. — Сейчас ты уходишь. Все требования получишь через юриста. Если еще раз приедешь к пекарне и будешь давить на сотрудников, я добавлю это к заявлению.

— Ты думаешь, твоя пекарня без меня выживет?

Вот она, главная мысль. Не любовь, не сожаление, не страх потерять жену. Пекарня без него. Я без него. Мир без него как центра управления. Олегу это страшнее измены, развода и полиции.

— Проверим, — говорю.

— Ты упрямая дура.

Вот тут в дверях пекарни появляется Нина Павловна.

С пакетом.

И с лицом женщины, которая ждала этого выхода всю жизнь.

— Молодой человек, — говорит она Олегу. — Женщину с хорошим хлебом дурой не называют. Особенно если сам стоишь без хлеба и с плохой репутацией.

Олег резко поворачивается.

— Не вмешивайтесь.

— Я постоянный клиент. Я уже часть интерьера.

Из пекарни доносится звук кофемашины. Кто-то в зале смеется. Я понимаю, что если сейчас не остановлю, сцена превратится в народное собрание с булочками.

— Нина Павловна, спасибо. Идите внутрь, вам Лена кофе сделает.

— Бесплатно?

— Скидка.

— Ладно, за скидку уйду. Но я смотрю.

Она уходит, но не далеко. Конечно.

Олег трет лицо рукой.

— Марина, вернись домой. Мы поговорим. Без Лаврова, без юристов, без этого цирка.

На секунду в его голосе появляется усталость. Та самая, из старой жизни. Когда он мог сесть на кухне, потереть глаза, сказать: «Марин, ну хватит», и я ставила чайник. Не потому что простила. Потому что дом, ребенок, завтра рано, сил нет. Привычка — страшная вещь. Она дергает даже тогда, когда любовь уже лежит без пульса.

— Нет, — говорю.

Одно слово.

Хорошее.

Короткое.

Надо было чаще им пользоваться.

— Ты пожалеешь.

— Пожалела уже. О другом.

Он смотрит на меня еще несколько секунд, потом садится в машину. Уезжает резко, с визгом колес. Очень зрелое поведение мужчины, который обвиняет меня в эмоциях.

Я стою у входа, смотрю ему вслед и только потом замечаю, что руки дрожат. Снова. Ну что ж, тело имеет право. Оно прожило с Олегом двадцать два года, ему сложнее переключиться на режим «бывший враг бизнеса».

Андрей подходит.

— Все нормально?

— Нет.

— Хорошо.

Я поворачиваюсь.

— Что хорошего?

— Что не врешь.

Я смотрю на него и вдруг чувствую, как сильно устала. Не в смысле поспать. Спать уже поздно. Устала держать лицо, отвечать, фиксировать, пересылать, принимать решения, не падать, не кричать, не отдавать, не верить, не реагировать на то, как Андрей стоит рядом.

— Мне нужно пять минут, — говорю.

— Где?

— В кабинете.

— Иди. Я в зале.

В кабинете я закрываю дверь, сажусь за стол и впервые за день позволяю себе опустить голову на руки. Не плачу. Просто сижу. Пять минут. У взрослой женщины тоже должны быть пять минут, когда она не мать, не владелица пекарни, не жена в процессе развода, не объект старой любви Андрея Лаврова. Просто человек с больной спиной и пустым сейфом.

Через четыре минуты телефон вибрирует.

Сообщение от Петра Аркадьевича:

«Получили ответ от управляющей компании ТЦ. ООО “СоколФуд” подало заявку на открытие точки под вывеской “Сокол Хлеб. Новая история”. В презентации использованы фотографии вашей продукции и описание рецептов. Нужна срочная фиксация нарушения и претензия».

Я читаю.

Потом открываю вложение.

На первой странице презентации — красивая картинка.

Наши булочки с корицей.

Мои булочки.

И слоган:

«Сокол Хлеб. Теперь современно».

А ниже мелким шрифтом:

«Концепция: Олег Соколов и Вероника Мельникова».

Смотрю на экран.

Пять минут закончились.