Глава 45

Мия

Я иду по улице, не замечая фонарей и редких прохожих. Кажется, будто все вокруг в тумане. Внутри меня пустота, смешанная с болью. Я не могу выкинуть из головы этот разговор. Каждое слово матери звучит, будто приговор: «Это бумеранг…», «Ты сама разрушила семью…», «Если бы умела держать мужа…».

Я думала… я правда думала, что хоть она сможет меня понять. Ведь она моя мама... Но, оказывается, нет. Она готова оправдывать Виктора, вместо того чтобы поддержать дочь.

Я останавливаюсь у перекрестка. Красный свет светофора горит слишком долго. Мне кажется, что и этот город, и этот мир против меня... Жизнь трещит по швам. Коллеги отворачиваются. Ректор давит. Мама… мама считает меня никчемной.

В голове неожиданно загорается: «А может, правда помириться с Виктором? Вернуться к нему и на все закрыть глаза? Тогда, возможно, все перестанут шептаться, будет видимость семьи. Мама успокоится…» Я вздрагиваю, будто кто-то окатывает меня ледяной водой. Нет. Нет! Я не буду жить с предателем. Даже если весь мир от меня отвернется – я все равно не вернусь туда, где меня унижают.

Я должна выбрать себя!

Такси довозит меня до дома.

Поднимаюсь по лестнице в арендованную квартиру, открываю дверь. В квартире пахнет чем-то вкусным.

– Мам, наконец-то ты дома, – говорит Кирилл, выходя из кухни. – А я для тебя блинчики приготовил, – улыбается. – Думал, ты обрадуешься.

Я смотрю на него, и сердце сжимается. Сын стоит передо мной с тарелкой. Он старается, заботится. А у меня внутри снова поднимается волна боли: блинчики… именно ими мама заманила меня к себе, а потом унизила. Я ощущаю, как меня перетряхивает.

– Мам… – голос Кирилла меняется. – Что с тобой?

Я пытаюсь сдержаться. Но не могу. Слезы текут сами по себе. Я закрываю лицо руками и рыдаю, так, как не позволяла себе давно. Грудь разрывает от рыданий, я не могу остановиться.

Кирилл тут же оказывается рядом. Он обнимает меня одной рукой, прижимает к себе, гладит по голове.

– Все, все, мам. Я рядом. Не плачь. Ты не одна.

Я прижимаюсь к его плечу и какое-то время просто позволяю себе быть слабой. Мне кажется, что из меня выходит все – и обиды на коллег, и унижения от ректора, и эти жестокие слова матери. Слезы жгут, но вместе с ними уходит тяжесть.

Со временем я успокаиваюсь. Перестаю плакать. Дыхание постепенно выравнивается.

– Пойдем. Тебе нужно подкрепиться, – тихо говорит Кирилл. ­– А потом ты обо всем мне расскажешь.

Я киваю.

Мы садимся за стол. Я ем маленькими кусочками, практически не чувствую вкуса.

– Мам, – Кирилл смотрит внимательно. – Что случилось?

И я рассказываю. Все. Как на работе стало невыносимо. Как ректор давит... Как коллеги отворачиваются. И про маму... Я стараюсь говорить спокойно, без истерики, но внутри каждое слово отзывается болью.

Кирилл слушает молча, не перебивает. Только его глаза темнеют. Когда я заканчиваю, он кладет ладонь на мою руку.

– Мам… – произносит твердо. – Ты ни в чем не виновата. Это они идиоты. А ты сильная. Ты честная. И ты никогда не была неблагодарной. А отец… он же сам виноват. И бабушка говорит одни глупости... Хочу, чтобы ты запомнила одно – я с тобой… И я никогда не дам тебя в обиду.

Я смотрю на него и чувствую, как сердце наполняется теплом.

Он так взрослый. Настоящий мужчина.

– Спасибо, Кирилл, – говорю.

Он улыбается.

– Я с тобой. Я поддержу. И все наладится, вот увидишь. Главное – не сдавайся.

Я улыбаюсь сквозь слезы. Мне легче. Нет, мне, конечно, все еще больно, но рядом с ним я чувствую, что у меня есть силы. И что, даже если мир действительно отвернется, то у меня все равно есть сын. А значит, я не пропаду.