Глава 2 · Новая жизнь

Переезд занял один день. Не то чтобы вещей оказалось мало — просто брать было почти нечего. Всё, что составляло обстановку нашей, вернее, теперь уже его квартиры, осталось там. Мебель, техника, посуда — всё это было частью жизни, от которой он меня оторвал. Я упаковала только личные вещи: одежду, книги, пару альбомов с фотографиями, которые он, вероятно, даже не заметит, и коробку с безделушками, сувенирами, памятными мелочами, на которые он никогда не обращал внимания. Дорогие украшения, подаренные им когда-то по поводу и без, я оставила в спальне на туалетном столике. Пусть донашивает эта его «ассистентка». Мне они могли только послужить напоминанием о том, как я от него зависела. Мелькнула было мстительная мыслишка отнести их в ломбард и никогда оттуда не забирать, но мысль о необходимости искать ломбард и о том, как на меня там посмотрят, вызывала лишь тошноту.

Квартира, которую он мне «выделил», находилась в панельной девятиэтажке на самой окраине, где-то за чертой былого уюта и привычного маршрута. Дом был серым, обшарпанным, с потёртыми подъездными дверями и почтовыми ящиками, половина из которых висела на одной петле. Возле подъезда толпились подростки в спортивных костюмах, громко слушавшие музыку с телефона и курившие что-то со сладковатым, тошнотворным запахом. Они проводили меня оценивающими, нагловатыми взглядами, но, видимо, оценив мой возраст и отсутствие в руках ничего ценного, кроме картонных коробок, тут же потеряли интерес. Раньше я бы обиделась — возраст возрастом, но молоденькие бармены пытались со мной флиртовать, а сын подруги и вовсе как-то сделал комплимент, назвав милфой. Но сегодня, без косметики, причёски, которую мне лень было делать, и того внутреннего огонька, который делает женщину желанной, я наверняка выглядела как начинающая старуха. И мне было абсолютно все равно. Моя жизнь закончилась вчера в дорогом офисе. И смысла наводить красоту я больше не видела.

Лифт гудел и скрипел, поднимаясь на седьмой этаж с такой медлительностью, что казалось, он вот-вот развалится. Дверь в квартиру была новой, железной, контрастирующей с облупившейся краской на стенах. Внутри пахло свежей краской и синтетическими материалами от недорогого ремонта. Чисто, стерильно, бездушно. Комната, узкий коридор, удушающе-маленькая кухня, санузел, балкон, выходящий на другую такую же серую панель. Всё было новым, подобранным, видимо, тем же адвокатом или его помощником — стандартная мебель из недорогого гипермаркета, простенькая бытовая техника, безвкусный текстиль. Ни души, ни намёка на индивидуальность. Камера. Временное пристанище до того, как… А до того, как что? Смысла в этом вопросе не было.

Зато в шкафчиках нашлись дежурные наборы химии и прочих средств для уборки. Это было кстати, учитывая, как натоптали носившие мой нехитрый скарб грузчики. В ванной стоял мой любимый шампунь. Как последний комплимент для приговоренного. Больше я такого позволить себе не смогу. На кухне обнаружилась новая посуда. В холодильнике — дежурный набор продуктов и даже бутылка неплохого вина. Надо же! Интересно, кто оказался таким заботливым? Вряд ли Сергей. Вот шампунь он мог надиктовать кому-то из своих помощников в качестве издевки, а еда — это уже было за гранью его человеколюбия. По его мнению, я, как женщина, сама должна уметь и в магазин сходить, и приготовить. Когда-то он казался мне идеалом мужчины, а теперь… Нет, мне все еще было больно, что он выкинул меня за борт, но раньше я не замечала за ним такой любви к Домострою. Как там? «Церковь, кухня, дети»? Хотя в церковь Соколов не ходил — ему было некогда. Крестик на груди, такой же насквозь фальшивый, как и обручальное кольцо.

Пока я расставляла коробки по углам, за стеной послышались крики. Ссорилась пара. Женский голос визгливо выкрикивал упрёки, мужской — грубо огрызался. Слов разобрать было нельзя, но интонации говорили сами за себя — грязь, безысходность, взаимное унижение. Я закрыла глаза, прислонившись лбом к прохладной поверхности холодильника. Раньше за стенами нашей квартиры была тишина, изредка нарушаемая приглушённой музыкой или звуком лифта. Здесь всё было иным — стены тоньше, люди грубее.

Вечером я почувствовала, что от развешивания и раскладывания вещей начало ломить спину. А голова болела от того, что найти место всем моим, казалось, немногочисленным вещам, в этой однушке было на удивление не просто. К тому же в животе настойчиво урчало — развод разводом, а обед никто не отменял. Я закинула в закипевшую воду пол пачки пельменей, как в студенческой юности, и открыла бутылку вина. К черту все! Напьюсь и забудусь.

Пока готовились пельмени, решила разобрать коробку с мелочами. Открыла её, и на глаза попалась старая шкатулка, купленная когда-то на блошином рынке в Индии. Внутри лежали билеты в кино, программы с выставок, засушенный цветок, несколько открыток. И на самом дне, завёрнутая в мягкую ткань, — брошь. Я долго пыталась вспомнить, откуда она. Потом в голове всплыла маленькая улочка какого-то тихого французского городка и милая старушка, торгующая всяким, не менее милым старьем. Брошь мне тогда приглянулась необычным узором — переплетением каких-то крылатых существ, похожих то ли на змей, то ли на драконов. Сделана она была из тусклого, потемневшего серебра, с единственным крошечным гранатом в центре. Я купила брошку «на счастье», как талисман. Тем более, что старушка уверяла, что ей и ее детям брошь очень помогла, как сказал переводчик. Но у нее, якобы, было условие, передарить или продать кому-то другому, когда она выполнит свою функцию. Тогда это показалось забавным и романтичным. Сергей уверял, что меня развели, как лохушку, но, если мне нужна эта старая странная брошка, или ее не менее странная история, он готов мне ее подарить. Кажется, в этом Соколов оказался прав — счастья она мне не принесла. То ли потому, что я ее не носила — ему не нравились старинные украшения, а я старалась угодить, то ли потому, что я и правда лохушка.

Теперь брошь лежала на ладони, холодная и неживая. Вспомнился вчерашний вечер, слёзы, отчаяние. Возникла горькая мысль: «Как же я хочу, чтобы всё было по-другому! Чтобы он ползал у моих ног и умолял вернуться». Это была просто мысль, рождённая болью и обидой, ничего более. Не заклинание, не загаданное желание. Просто крик души в пустоту. Я понимала, что безделушка из прошлого вряд ли исполнит мое желание, или сделает счастливой, но на минуту допустила упоительную мысль о том, что было бы, окажись она и впрямь волшебной.

Не чувствуя вкуса, я съела пельмени, нашла в холодильнике упаковку конфет, и, запивая вином, съела всю целиком. Завтра наверняка буду расплачиваться за это обжорство, но сегодня нужно было получить хоть каплю эндорфина. От вина голова стала ватной, но боль не ушла. Я поймала себя на том, что вместо просмотра сериала, который включила в надежде забыть собственные переживания, рыдаю пьяными слезами, и все еще держу в руках антикварное украшение.

Усталость накатывала душными волнами. Тело ныло от напряжения последних дней, голова была пустой и тяжёлой одновременно. Оставив брошь на кухонном столе рядом с еще не распакованной коробкой, я кое-как разложила постельное бельё на новом диване-кровати. Оно пахло чужим, магазинным запахом. Несмотря на усталость, спать не хотелось, но я выключила свет и легла, уставившись в потолок, на котором от уличных фонарей за окном лежало бледное, размытое пятно.

За стеной громко включили телевизор, послышались звуки какой-то комедии, смех закадровой аудитории. Сосед сверху начал ходить тяжёлыми, мерными шагами. Или он и раньше ходил? Просто пока я не легла и не оказалась в полной тишине, это не было так слышно. Где-то хлопнула дверь, кто-то кого-то позвал. Этот дом жил своей, непонятной и неприятной мне жизнью. Он гудел, как улей, но вместо мёда здесь производили серую, будничную суету. Чужая жизнь, чужие голоса, чужие заботы.

Я повернулась на бок, стараясь не слышать этого гула, и закрыла глаза, желая лишь одного — чтобы этот день наконец закончился. Чтобы сон принёс забвение, пусть даже временное. Несмотря на комедию, которую слушали где-то за стеной, сознание медленно уплывало, унося в небытие боль, обиду и последние, угасающие следы чего-то, что некогда можно было назвать надеждой. Прошел еще один день моей новой жизни. Вот только новизна не могла скрыть уродливого кроя обновки.

Сон пришёл не сразу, он был беспокойным, обрывистым. В нём мелькали лица: холодное лицо Сергея, сочувствующее — адвоката, наглые — подростков у подъезда. Потом сны стали страннее. Приснилось, будто я иду по бесконечному коридору с множеством одинаковых железных дверей, и за каждой слышны голоса, музыка, ссоры, а моя дверь — последняя, и за ней — полная тишина. Потом приснилась та самая брошь, но она была огромной, размером с колесо, и висела в небе вместо луны, а её гранат отсвечивал кроваво-красным светом.

Проснулась от ощущения, что что-то не так. Не просто не так, а совершенно иначе. Сон был настолько ярким и тревожным, что какое-то время я лежала с закрытыми глазами, пытаясь отделить его остатки от реальности. Но реальность тоже не желала складываться в привычную картину.

Первым пришло осознание, что тело лежит не на упругом диване, а на чём-то жёстком, но ровном и слишком узком. Мысли путались, пока я пыталась осмыслить это простое физическое несоответствие.

И пахло вокруг странно — легким цветочным флером, свечным воском и сушеными травами.

На удивление, после вчерашней попойки не осталось и следа, хотя веки казались свинцовыми. Однако усилием воли их удалось приподнять. Показалось, что я все еще сплю — вокруг царила густая, бархатная, почти осязаемая чернота, не оставляющая никаких шансов разглядеть хоть что-нибудь. Как будто на глазах была надета маска для сна. В квартире были бы хоть какие-то источники света. Даже с блэкаут-шторами что-то все равно пробивалось сквозь щели между ними.

— Господи, что происходит? — хрипло спросила я в темноту.

Паника, дремавшая где-то на дне истощённого сознания, тут же подняла голову, холодной волной разливаясь по венам. Сердце забилось чаще, громко стуча в ушах. Где я? Что случилось? Воспоминания о вчерашнем дне нахлынули разом: кабинет адвоката, подпись, переезд, одинокая ночь в новой, чужой квартире. Может, это всё же сон? Кошмар, рождённый на нервной почве? Но тактильные ощущения были слишком реальными: прохлада воздуха на коже, шершавая ткань простыни под пальцами, все еще слипающиеся глаза.

Я осторожно приподнялась, опираясь на локти. Сухая деревянная кровать слегка скрипнула под весом. Кровать? Я же вчера засыпала на диване. Пальцы потянулись вперёд, нащупывая пространство, и встретили на небольшом расстоянии прохладную, гладкую стену, покрытую какой-то фактурной штукатуркой. Справа удалось нащупать резной деревянный угол спинки кровати. Всё было чужим, незнакомым, лишённым каких-то привычных ориентиров.

Я опустила ноги на пол. Он был холодным и гладким, вероятно, каменным или плиточным. Не тот линолеум, что лежал в однушке, но и не ламинат в привычной квартире. Встать оказалось труднее, чем предполагалось; в мышцах чувствовалась странная слабость, а в голове стоял лёгкий туман. Не похмельный, а скорее, как после долгого и тяжёлого болезненного сна.

Сделав несколько неуверенных шагов, я вытянула руки и наткнулась на какую-то тяжёлую драпировку. Отодвинув её в сторону, удалось обнаружить за ней не окно, а что-то, напоминающее плотно сомкнутые ставни. Сквозь тонкие щели пробивался слабый намёк на свет, едва различимый в кромешной тьме. Я точно была не в квартире. Ни в одной из тех квартир, где засыпала до этого.