Глава 3 · Дивный новый мир

Постепенно глаза все-таки привыкли к темноте, и я различила, возле чего стою. Высокое, узкое окно, закрытое плотными ставнями. Видимо, рассвет только занимался снаружи, поэтому было так темно. Пальцы нащупали по краям рамы железную задвижку. Рывок — и створки ставней, тяжелые и неподатливые, с глухим скрипом распахнулись внутрь.

И мир обрушился.

Снаружи были не московские серые крыши и не панельные коробки на горизонте. Перед глазами раскинулся город из другого времени, из другой реальности. Островерхие шпили взмывали в небо, увенчанные флюгерами в виде фантастических существ. Фахверковые дома с темными балками теснились по узким, извилистым улочкам, плохо освещенным редкими газовыми фонарями. А в небе, в бледной дымке утра, плыли дирижабли — не сигарообразные, какими я видела их в книгах и кино, а причудливые, с ажурными корпусами и медленно вращающимися винтами.

Сердце замерло, а потом забилось с такой силой, что в висках застучало. Я отпрянула от окна, ударившись спиной о холодную стену. Это не могло быть правдой. Сон. Кошмар. Психоз. Любое объяснение казалось предпочтительнее того, что открывалось взгляду.

Обернувшись, я осмотрела комнату в поисках хоть какой-то зацепки. Взгляд упал на собственные руки, лежавшие на каменном подоконнике. Руки… но не мои. Кожа была более светлой, гладкой и упругой. Исчез и маленький шрам от ожога на указательном пальце правой руки, что остался с детства. Ногти — розовые, как лепестки, без следа шеллака, который я в последнее время почти не снимала, но ухоженные. Я сжала пальцы, ощущая под кожей молодую, здоровую силу. Паника сменилась оторопью, почти мистическим ужасом.

Оглядев комнату, я поняла, что зеркал тут нет, разве что… В углу за кроватью с балдахином стоял кованный сундук. Почти бегом, путаясь в длинной ночнушке, я кинулась к нему. Его крышка оказалась тяжелой, но поддалась. Внутри лежали аккуратно сложенные платья, рубашки, что-то, напоминающее нижнее белье. Все из натуральных, дорогих на ощупь материалов — лен, шерсть, шелк. Но фасоны… такое носили веке в восемнадцатом, или девятнадцатом. Ни молний, ни пуговиц в привычном понимании. В основном шнуровки и ажурные заколки.

На дне сундука лежал небольшой круглый предмет — полированное металлическое зеркало в простой оправе. Рука дрожала, когда я подносила его к лицу. И в тусклом свете зарождающегося дня увидела… не себя. Точнее, себя, но двадцатилетнюю. Высокие скулы, гладкую кожу без единой морщинки, густые каштановые волосы, ни единой седой прядки, большие, широко распахнутые серо-зеленые глаза и длинные ресницы без следа туши. Это было мое лицо, каким я его помнила до первых разочарований, болячек и бессонных ночей. Я провела пальцами по щеке, по контуру губ. Отражение повторяло движение. Это была я. И это была не я.

Зеркало выпало из ослабевших пальцев и с глухим лязгом покатилось по каменному полу, чудом не разбившись. Пришлось опереться о сундук, чтобы не рухнуть рядом. В висках стучало, в ушах стоял звон. Что происходит? Галлюцинация? Психоз на почве пережитого стресса? Или… та самая брошь? Нелепая, отчаянная мысль, рожденная в пьяном угаре… Нет, не может быть. Так не бывает.

Внезапно за дверью, о которой я до сих пор не подумала, послышались шаги. Легкие, быстрые, торопливые. Они приближались. Я инстинктивно отпрянула от сундука к кровати, сжимая в руке край балдахина, как последнюю ниточку к реальности. В дверь — массивное, обитое железными коваными скобами чудовище, робко постучали.

Может, если не отвечать, меня оставят в покое? Но мне отчаянно необходимо было понять, что происходит.

— К-кто там?

— Доброе утро, ваша светлость, — прозвучал тихий, мелодичный голос. — Леди Изабелла направила меня помочь вам собраться. Я могу войти?

«Ваша светлость»? Что⁈

— Д…да?

Видимо, это восприняли, как приглашение. Дверь, оказавшаяся не запертой, с легким скрипом открылась. В проеме стояла девушка лет шестнадцати в простом темном платье, чепце, из-под которого выбивались соломенного цвета вихры, и белоснежном переднике. Пухлое, румяное лицо ее было серьезно, а в руках она держала медный таз, из которого поднимался легкий пар. Интересно, чем стучала? Я постаралась не захихикать при мысли о том, что свободна была только голова.

Она вошла, бесшумно скользя по каменному полу, и поставила таз на столик. Ее движения были выверенными, привычными. Взгляд, полный неподдельного любопытства, скользнул по моему лицу, по простыне, сброшенной на пол, но никакого удивления или испуга в нем не было. Видимо, помогать очнувшимся ото сна знатным особам было ее обычной работой.

— Меня зовут Мари, ваша светлость. Если позволите, я помогу вам с утренним туалетом.

Подойти ближе не было сил. Я, дура дурой, стояла у стены, вцепившись в складки нелепой ночной рубашки, чувствуя себя абсолютно голой и беззащитной под этим спокойным, оценивающим взглядом.

— Я… я сама, — наконец выдавила я.

Мари мягко улыбнулась, словно взрослый, слушающий капризы ребенка.

— Платье со шнуровкой сзади, ваша светлость. Без помощи не обойтись. И волосы… — Она чуть заметно покачала головой, осматривая мои спутанные каштановые пряди. — Их тоже нужно уложить соответственно вашему статусу.

Она подошла к сундуку и, не глядя, достала оттуда длинную белую рубашку, нечто вроде корсета и сложное многослойное платье темно-зеленого цвета. Все это она разложила на кровати с видом опытной матери, собирающей ребенка в школу — я как-то с завистью наблюдала эту картину в гостях у Людмилы.

— Сначала — умывание, ваша светлость.

Она подвела меня к тазу. Вода оказалась теплой, с легким ароматом лаванды. Мари подала кусок мягкой ткани вместо мочалки и мыло, пахнущее травами. Все движения ее были точными и быстрыми. Она помогала снять ночную сорочку, ее пальцы легонько касались кожи, и это прикосновение было одновременно профессиональным и безличным. Я позволила обтереть себя полотенцем, одновременно рассматривая свое помолодевшее тело — плоский живот, бледная, не знавшая загара, кожа, упругая грудь, не слишком большая, но и не первый размер. Мне всегда хотелось побольше, но операции пугали, а Сергей никогда не требовал… Я не ко времени вспомнила его грудастую ассистентку. Зачем предлагать жене увеличить грудь, когда можно найти уже готовый вариант? Пришлось закусить губу, чтобы не расплакаться при незнакомой девице.

Потом началось самое сложное. Сначала — тонкая льняная рубашка. Затем —корсет, жесткий и негнущийся. Мари ловко затягивала шнуровку на спине, и с каждым движением дыхание становилось все более стесненным, а талия — неестественно узкой. Ощущение было странным и неприятным, будто тело заковывали в панцирь.

— Не слишком ли туго? — спросила Мари, заметив, как я пытаюсь вдохнуть полной грудью.

— Слишком, пожалуй, — прошептала я, и она чуть распустила шнуровку, позволив мне глотнуть воздуха. Так хотя бы можно было дышать.

Поверх корсета на меня надели широкую нижнюю юбку, а затем и само платье. Тяжелый, плотный бархат лег на плечи, немного придавив к земле. Как они все это носят? Рукава были длинными и расширялись к запястью, скрывая руки. Горловина — высокой и тесной. Мари снова орудовала шнуровкой, закрепляя платье, и с каждой затянутой петлей новая реальность все плотнее обступала меня.

Когда с одеждой было покончено, я села на табурет перед тем самым зеркалом, которое валялось на полу. Мари подняла его и поставила на сундук.

— Простите, ваша светлость. Леди Изабелла приказала вынести большое зеркало из вашей комнаты, пока вы… спали. Придется пока делать прическу с этим.

Я только кивнула, подтверждая, что готова к экзекуции. В мутной поверхности отражалась не просто молодая женщина, а знатная дама в дорогом, строгом платье. Чужое лицо в обрамлении чужих одежд.

Мари принялась за волосы. Ее пальцы быстро и ловко расчесывали пряди, затем заплетали их в сложную конструкцию из кос и завитков, закалывая невидимками шпильками. Прическа оттягивала кожу на висках, заставляя чувствовать себя еще более скованной. Ни одной свободно лежащей пряди. Все было убрано, упрятано, подчинено правилам.

— Вот и все, ваша светлость, — наконец произнесла Мари, отступая на шаг, чтобы полюбоваться своей работой.

Из зеркала смотрела на меня незнакомка. Высокая, статная, с безупречной осанкой, благодаря корсету, и холодным, отрешенным выражением на красивом молодом лице. В этом отражении не осталось и следа от той сорокапятилетней женщины, что еще вчера одиноко пила вино в однушке на окраине Москвы. Горничная сделала свое дело, превратив Викторию в леди Элеонору. Оставалось лишь принять новые правила игры, в которую я была втянута против собственной воли. Или хотя бы посмотреть, что мне предложит здешний мир.

— Леди Изабелла ждет вас к завтраку, когда вы будете готовы, — тихо напомнила Мари, склонив голову.

Закончив свою работу, она неслышно удалилась, оставив меня одну в центре комнаты. Платье тяжелым бархатным гнетом лежало на плечах, корсет сковывал каждое движение, не позволяя сделать полный вдох. Каждое неловкое движение отзывалось тугим сопротивлением швов и шнуровки. Казалось, одежда диктовала саму манеру держаться — прямее спину, выше подбородок, скрывая смятение за маской аристократической невозмутимости.