Глава 10 · Запретная страсть

На следующее утро леди Изабелла появилась за завтраком с тем же выражением холодной собранности, что и накануне. Отпив глоток горького цикория, она поставила чашку на блюдце с тихим, но отчетливым лязгом.

«Сегодня мы начнем твою настоящую работу, Элеонора. Теория теорией, но Сопротивление держится не на знании геральдики».

Она не сказала «мое» или «наше». «Сопротивление» прозвучало как нечто отдельное, почти одушевленное, третья сторона в наших непростых отношениях.

После завтрака мы спустились в подвал поместья — место, которое я до сих пор не видела. Вместо ожидаемых запасов провизии или винных бочек там оказалась просторная каменная комната, освещенная яркими газовыми лампами. Воздух пах металлом, маслом и дымом. Вдоль стен стояли верстаки, заваленные странными механизмами, деталями оружия и чертежами, начертанными на грубых листах пергамента. Несколько человек в потных рубахах и кожаных фартуках возились у горна. Мастерская? Интересно, почему мне раньше ее не показывали? Или пока я не изучила геральдику, в эти подвалы мне хода не было?

— Наши скромные возможности, — сухо констатировала леди Изабелла. — Имперские арсеналы производят массовое оружие для легионов. Нам приходится быть изобретательнее. Качество против количества.

Она подвела меня к столу, где лежали разобранные арбалеты и несколько пистолетов устаревшей конструкции.

— Их эффективность оставляет желать лучшего. Скорость перезарядки низкая, точность страдает. Ты помнишь свои… новые умения? Они весьма пригодятся в самое ближайшее время. Присмотрись к ним. Потрогай. Вдруг присутствие механизма вновь пробудит твои способности.

Один из рабочих, мужчина с обветренным лицом и умными глазами, скептически хмыкнул, услышав это.

— С позволения вашей светлости, леди Элеонора только оправилась. Не думаю, что здесь для нее безопасно…

Леди Изабелла остановила его ледяным взглядом.

— Мсье, Гийом, моя племянница обладает уникальным складом ума. Твоя задача — предоставить ей материал и воплотить в металле то, что она предложит. Если, конечно, ее идеи окажутся стоящими.

Последняя фраза была адресована уже мне. Это был вызов. Призыв доказать свою полезность не только происхождением, но и делом.

Не то, чтобы я стремилась что-то доказывать, но праздно изучать местные механизмы было проще, чем потеть с рапирой в руке, или повторяя странные «па» на уроках танца. Поэтому я согласилась.

Но оказалось, что скука еще более неприятная «соседка». Первые часы прошли в молчаливом изучении. Я брала в руки детали, рассматривала, ощущая их вес и холодные шероховатости. Гийом, хоть и не был доволен, показывал чертежи, объясняя принципы работы спусковых механизмов и натяжных устройств. Я мало что в этом понимала, но честно старалась вникать первые минут двадцать.

Мысли текли медленно и сонно. Казалось, я тут в принципе лишняя — технические характеристики оружия совершенно точно не были моей епархией. Я была бесполезна. Красивая кукла, которую тетушка пыталась встроить в чуждый ей механизм.

В какой-то момент я взяла в руки один из арбалетных замков, и вдруг почувствовала, не ушами, а прямо пальцами, будто он что-то шептал.

— Этот не работает, — проворчал Гийом, видя мои манипуляции. — Нам таким уже продали, но у моих парней пока не дошли руки поправить.

Я закрыла глаза, отбросив попытки мыслить логически, и просто попыталась почувствовать механизм. Как тогда, в оранжерее, с Хронометром.

Сначала ничего не ощутила, кроме собственного разочарования и усталости. Потом пришло едва уловимое ощущение. Не гул, как в прошлый раз, а тонкое, почти шелковистое покалывание в кончиках пальцев. Оно текло вглубь металла, ощупывая его структуру. И перед внутренним взором проступили не линии чертежа, а сама суть предмета. Я не понимала, как это работает, но чувствовала, где он «сопротивляется» собственной функции. Вот здесь, в спусковом крючке, была крошечная шероховатость, замедляющая движение. А здесь, в зацепе тетивы, микроскопический зазор, крадущий силу и точность.

Я попробовала направить ту энергию, которую ощущала на кончиках пальцев к проблемным местам. Металл поддавался с неожиданной мягкостью. Потом пальцы коснулись места соединения, и я просто прижала их плотнее, не имея ни малейшего технического представления, как его следует фиксировать. Под подушечками пальцев будто пробежала слабая искра, и детали слились воедино с тихим щелчком, не оставив и намека на прежний зазор.

Гийом наблюдал, нахмурившись.

— Что вы сделали? Только новых поломок нам не хватало.

Я не ответила. Просто протянула ему собранный замок. Он взял его с недоверием, покрутил в руках, нажал на спуск. Механизм сработал с каким-то бархатисто-глухим, идеально четким звуком. Бровь Гийома поползла вверх. Он снова нажал спусковой крючок, и еще раз.

— Не может быть… — пробормотал он. — Ход стал плавным. Люфта нет.

Он посмотрел на меня с новым выражением — уже не скепсисом, а чистым, неподдельным изумлением.

— Как вы это сделали?

— Я… просто почувствовала, что нужно, — выдохнула я, и сама поняла, насколько это звучало безумно.

Леди Изабелла, наблюдавшая со стороны, подошла ближе. Я не заметила, когда она успела вернуться в подвал. В ее глазах не было удивления, лишь глубокая, хищная удовлетворенность.

— Магия крови, мсье Гийом, — тихо произнесла она. — Она не чертит схемы. Она… договаривается с металлом. Продолжайте, Элеонора.

Следующие несколько часов прошли в каком-то трансе. Я перебирала детали, не вникая в их назначение. Рука сама находила слабые места, точки трения, внутренние напряжения. Иногда это требовало легкой шлифовки, иногда — просто прикосновения, за которым следовала та самая крошечная искра, накрепко спаивающая, уплотняющая, выравнивающая. Я не улучшала конструкцию. Я исцеляла ее. Убирала болезненные шероховатости ее существования.

К вечеру на столе лежало несколько собранных механизмов, которые Гийом проверял с почти благоговейным трепетом.

— Скорость перезарядки выросла на треть, — констатировал он, замеряя что-то непонятным устройством, похожим на штанген-циркуль. — Точность… надо проверять на стрельбах, но, думаю, будет иначе. Как будто они… стали самими собой в идеальном варианте.

Усталость была не такой, как обычно — не мышечной, а какой-то глубинной. Будто я потратила не физические силы, а какую-то внутреннюю, тонкую субстанцию. Но в этой усталости была и странная легкость. Я нашла свой инструмент. Кажется, с таким умением в этом мире я не останусь без работы и не умру от голода в случае нужды.

После ужина я осталась в гостиной, у камина. Пламя отбрасывало на стены тревожные тени, но сегодня они не казались угрожающими. В руках я держала книгу по истории Фьеранса, но мысли были далеко от Драколингов и Буонотарде. Впервые за долгое время в душе возникло нечто, отдаленно напоминающее уверенность.

Дверь скрипнула. На пороге стоял Жан-Люк. Он был без мундира, в простом темном камзоле, и казался моложе и менее официальным. В руках он держал две тонкие шпаги в походных ножнах.

— Леди Элеонора, ваша тетушка разрешила немного попрактиковаться с вами, — сказал он, и в его бархатном голосе с легкой хрипотцой прозвучала улыбка. — Говорят, вы делаете успехи в фехтовании. Позвольте предложить вам более… осязаемый опыт, чем уроки с месье Гастоном.

Леди Изабелла, появившаяся следом, кивнула.

— Только недолго, Жан-Люк. И без лишнего риска.

Они обменялись взглядами. Было очевидно, что эта «практика» — часть какого-то их общего плана. Возможно, проверка моей ловкости. Или просто предлог. Только для чего?

Мы вышли в небольшой внутренний дворик, залитый лунным светом. Воздух был прохладен и напоен ароматом ночных цветов. Жан-Люк вручил мне одну из шпаг. Она была легче тренировочной рапиры, идеально сбалансированной. Холодная рукоять комфортно легла в ладонь.

— Защищайтесь, леди Элеонора, — сказал он просто, и его клинок описал в воздухе изящную дугу.

Первые удары были осторожными, пробными. Он явно сдерживался, давая привыкнуть к весу оружия, к его динамике. Но даже в этих сдержанных движениях чувствовалась огромная сила и контроль. Каждый его выпад был точен, как математическая формула. Каждое парирование — минимально необходимое, без лишней траты сил.

Постепенно осторожность сменилась сосредоточенностью. Тело, натренированное за недели изнурительных уроков, начало вспоминать. Ноги, несмотря на стесняющее их платье, занимали правильное положение. Рука сама находила нужный угол для отражения удара. Дыхание выравнивалось, сердцебиение переставало бешено колотиться, подчиняясь ритму этого странного танца.

Жан-Люк заметил это и усложнил атаку. Его движения стали быстрее, агрессивнее. Он не пытался меня ранить, только проверял мои рефлексы, выносливость, способность думать в условиях стресса. В его глазах, поймавших лунный свет, читался не просто интерес, а азарт.

Мы двигались по плитам дворика, наши тени сплетались и расходились в причудливой пляске. Звук сталкивающихся клинков — сухой, металлический — разрывал тишину ночи. Пот выступил на лбу, дыхание снова стало частым, но это было приятное физическое напряжение.

В какой-то момент он сделал обманный выпад, быстрый, как змеиный удар. Инстинкт сработал быстрее мысли. Рука сама дернулась, и наш клинки встретились с громким лязгом. Сила удара отозвалась легким онемением в предплечье, но я устояла.

Жан-Люк отступил на шаг, опустив шпагу. На его лице играла улыбка — открытая, одобрительная.

— Недурно. Совсем недурно для… начинающей.

Мы стояли друг напротив друга, тяжело дыша. Расстояние между нами вдруг оказалось слишком маленьким. Воздух между телами, разгоряченными схваткой, казался почти горячим. Я чувствовала исходящий от него жар, легкий запах пота и чего-то травяного — мыла или одеколона.

Его взгляд скользнул по моему лицу, остановившись на губах. Затем ниже, словно лаская тело. Потом медленно, словно нехотя, поднялся обратно к глазам. В его взоре не было прежней насмешливости или расчетливости. Только чистое, не скрываемое желание. Оно было таким же острым и осязаемым, как клинок в его руке.

— Вы сегодня… совершенно неотразимы, леди Элеонора, — прошептал он, и я почувствовала, как потяжелело и запульсировало внизу живота.

Он сделал шаг вперед. Рука, свободная от шпаги, поднялась, чтобы коснуться моей щеки. Пальцы, мозолистые от постоянного использования оружия, тем не менее скользили по коже нежно, как шелк. Кровь ударила в виски, по телу пробежала горячая дрожь. Где-то в глубине сознания зазвенел тревожный колокольчик, напоминая о Сергее, о предательстве, о роли, которую я должна была играть. Но тело, так долго остававшееся без ласки, откликалось на это прикосновение с животной готовностью. Я хотела близости. Хотела так, как не хотела уже давно. И готова была ради этого забыть обо всем.

Его лицо приблизилось. Дыхание коснулось губ, теплое и обещающее блаженство. В мире не осталось ничего, кроме этого дворика, лунного света и его темных, горящих глаз. Вся надуманная роль леди Элеоноры, все страхи и сомнения Виктории — все это растворилось в желании.

Я сама сделала едва заметный шаг навстречу, словно ответив на его немой вопрос. Шпага выпала из ослабевшей руки. Я ничего больше не решала, это была капитуляция перед тем, что оказалось сильнее разума.

И в этот момент с резким скрипом открылась дверь, ведущая в дом.

Жан-Люк отпрянул с быстротой, выдававшей прекрасные рефлексы. Дистанция между нами снова стала безопасной, приличной.

На пороге стояла леди Изабелла. Ее лицо в свете, падающем из коридора, словно было вырезано из камня. Взгляд, холодный и пронзительный, скользнул по мне, по Жан-Люку, по нашим шпагам.

— Кажется, практика зашла чересчур далеко, — произнесла она ровным, безразличным тоном, в котором, однако, чувствовалась сталь. — Уже поздно, Жан-Люк. Леди Элеоноре пора отдохнуть. Ее силы не безграничны.

Это был приказ, а не просьба. Я почувствовала, что почти ненавижу «тетушку», лишившую мое разгоряченное тело долгожданного наслаждения.

Жан-Люк, не теряя самообладания, сделал изящный поклон. Его спокойствию можно было только позавидовать.

— Конечно, леди Изабелла. Я как раз собирался откланяться. — Он повернулся ко мне, и в его глазах снова появилась та самая, чуть насмешливая искорка, но теперь она казалась защитной реакцией. — Благодарю за спарринг, леди Элеонора. Вы… превосходная ученица.

Он подобрал вторую шпагу и, еще раз кивнув тетушке, бесшумно скрылся в темноте двора.

Леди Изабелла молча смотрела на меня несколько секунд. Ее взгляд был тяжелым и оценивающим.

— Корсет — не единственная твоя броня, Элеонора, — наконец сказала она. — Не забывай об этом. И не позволяй… импульсам ставить под угрозу все, что мы пытаемся построить. Мужское внимание может быть опасным. Особенно внимание таких, как Жан-Люк.

Она развернулась и ушла, оставив меня одну в лунном свете.

Я стояла, все еще ощущая на щеке жгучий след его пальцев, а на губах — обещание поцелуя. Возбуждение медленно отступало, сменяясь холодной волной стыда и раздражения. Стыда не за свою слабость, а за то, что позволила поймать себя на этой слабости. Раздражения — на леди Изабеллу, на ее вечный контроль, на этот мир, где у женщины не могло быть простых, ни к чему не обязывающих желаний.

Подняв голову, я посмотрела на луну, холодную и отстраненную. Она была свидетельницей миллионов таких же маленьких драм, но что ей до них? В груди клубилась странная смесь ощущений: щемящее сожаление о прерванном моменте, злость на себя и на тетушку, и при этом — странное чувство удовлетворения. Меня хотели. Я была привлекательна, как женщина. Казалось, давно забытое ощущение, оставленное в прошлой жизни, еще до предательства Сергея, наполняло меня жизнью.

Завтра вновь ожидали уроки, корсет и необходимость быть леди Элеонорой. Но что-то внутри безвозвратно изменилось. Изабелла, прервав сцену в саду, добилась обратного эффекта. Она не погасила искру, только отсрочила пожар.