Глава 11 · Письма

В тот день я снова сидела в библиотеке. Пальцы, привыкшие к твердой рукояти рапиры, все еще ныли, а в висках отзывался монотонный гул голоса мадемуазель Ленуар. Воздух, насыщенный запахом старой бумаги и воска, казался чрезмерно густым.

Следы от шнуровки корсета проступали на теле под тонкой рубашкой, напоминая о ежедневной борьбе с чужим образом жизни. Взгляд скользнул по корешкам фолиантов, уходящим в полумрак под потолком. Все это — история, геральдика, династии — было сложной, чужой головоломкой, которую приходилось собирать, чтобы выжить. Мысли упрямо возвращались к недавнему вечеру, спаррингу во дворе и почти случившемуся поцелую. Это было так… сладко и терпко, что губы горели, мечтая о не случившемся.

Изабелла, казалось, читала мои мысли. Ее появление в дверях библиотеки было беззвучным, как всегда, но, войдя, она закрыла тяжелую дверь с глухим щелчком, прервав мои мечтания на самом интимном моменте. «Тетушка» то ли не заметила моего чрезмерного румянца, то ли предпочла этого не делать вслух. В руках у нее был лист плотной, кремовой бумаги.

— Садись, Элеонора', –голос Изабеллы прозвучал ровно, но в нем угадывалась стальная нотка, предвещавшая нечто более серьезное, чем очередная беседа о судьбах сопротивления.

Я присела в кресло у камина, в котором тлели угли. Платье мягко шуршало, корсет привычно впивался в ребра. Изабелла заняла позицию напротив, оставшись с идеально прямой спиной, и храня на лице маску невозмутимости. Однако уголки ее губ были напряжены.

— Твое обучение наконец подходит к завершению, дитя мое. Не самым ожидаемым способом, не скрою. И сперва я была вне себя, когда только узнала, но, поразмыслив здраво, решила, что все к лучшему.

Я замерла, не зная радоваться мне или бояться того, к чему она клонит.

— Ко мне поступило… неофициальное пока предложение. Из дворца.

Сердце на мгновение замерло, а затем забилось чаще. Пальцы непроизвольно впились в бархат подлокотников. Представлялось худшее — приказ явиться на очередную «проверку», допрос с пристрастием, арест. Но действительность оказалась куда изощреннее.

— Император Буонотарде, — продолжала тетушка, растягивая слова, будто пробуя их на вкус, как нечто горькое и неприятное, — через своих доверенных лиц изъявил желание… объединить две королевские династии. Путем брака. Его и твоего, Элеонора.

Слова повисли в воздухе, тяжелые и нелепые, как свинцовые шары. Сначала они не желали обретать смысл. Брак? С этим человеком? С тем, кто сверг моих — вернее, Элеонориных — предков, кто правил страной с помощью страха и чьи шпионы наводнили Фоеранс? Может, это просто очередная проверка?

— Он… что, предлагает мне выйти за него замуж? — голос прозвучал глухо, будто из соседней комнаты.

Изабелла медленно кивнула, ее темные глаза не отрывались от моего лица, изучая реакцию.

— Именно так. Ему необходимо узаконить свою власть, прикрывшись древностью рода д’Анри. А твоя магия, пусть пока и неконтролируемая, представляет для его военной машины огромный интерес. Ты — идеальный инструмент для укрепления его трона.

В груди что-то оборвалось. Инструмент. Слово, которое так точно описывало мое положение здесь. Сначала — символ для сопротивления, теперь — инструмент для узурпатора. Где-то в этой череде метаморфоз терялась я сама — Виктория, женщина с собственной волей и собственной, уже начавшей понемногу стираться, болью.

— И ты… ты рассматриваешь это предложение? Серьезно? — в голосе прозвучало неподдельное изумление, граничащее с отвращением.

К моему удивлению, Изабелла не стала отрицать. На ее лице не было и тени возмущения. Лишь холодная расчетливость.

— Вопреки твоим возможным ожиданиям, да. Рассматриваю. И вполне серьезно, — Она отложила лист на стол и сложила руки на коленях. — Подумай, дитя мое. Буонотарде нужна ты — живая и, желательно, послушная. И это гарантирует твою неприкосновенность. А тем временем, ты получаешь доступ туда, куда не сможет попасть ни один участник сопротивления.

— Это куда? В постель Буонотарде? — съязвила я.

— Откуда в тебе эта пошлость, девочка? Раньше я за тобой этого не замечала, — поджала губы Изабелла.

— Я уже не девочка, «тетя», давай не будем притворяться, что я не знаю, откуда берутся дети.

— Хм-м, пожалуй, ты права. Так даже легче. Да, в постель узурпатора сможешь попасть только ты. Однако, это не так ужасно, как может показаться. Супружеский долг сейчас формальность, а у него целый выводок фавориток. Одну ты даже имела несчастье лицезреть на приеме. Но подумай о другом. Ты сможешь получать ценные сведения, влиять на решения изнутри. И даже… способствовать свержению или устранению тирана.

От этих слов, произнесенных абсолютно спокойно, стало физически холодно. Она говорила о браке как о разведывательной операции. О муже как о цели для ликвидации. Это было циничнее и страшнее, чем все, с чем приходилось сталкиваться в прошлой жизни. Даже холодный расчет Соколова при разводе казался детской игрой по сравнению с этим.

— Ты предлагаешь мне стать… убийцей? В собственной спальне? — я почувствовала, как подступает тошнота.

— Я предлагаю тебе стать оружием возмездия для тех, кто верит в тебя. Ты перестанешь быть просто символом сопротивления, который держат взаперти где-то на окраине. Ты станешь его главным действующим лицом. В самом сердце вражеского лагеря.

Я вскочила с кресла, не в силах усидеть на месте. Тяжелое платье вдруг снова показалось невыносимой тяжестью.

— А мое согласие тебя вообще интересует? Или это тоже лишь вопрос дисциплины и долга? — голос сорвался, выдавая накопившуюся усталость и гнев.

Изабелла взглянула на меня с тем выражением, каким смотрят на капризного ребенка, не понимающего очевидных вещей.

— Твое согласие, моя дорогая, в данной ситуации является желательным, но не обязательным. Предложение исходит от самого могущественного человека в стране. Отказ будет расценен как открытый вызов. Со всеми вытекающими последствиями. Для тебя. Для меня. Для всех, кто нам доверился.

Она сделала паузу, давая этим словам просочиться в сознание, как яд.

— Вспомни историю Лианоры Коветанской. Она, как и ты, выданная замуж за врага ее народа, происходила из знатного рода. Поначалу ее сочли предательницей. Но изнутри она смогла подорвать его власть, передавая сведения своим людям, спасая жизни и назначая сторонников свержения на важные должности. В итоге ее стали почитать как святую. Выйдя замуж за врага, она не перестала быть символом. Она стала им в тысячу раз сильнее.

История, вероятно, должна была вдохновить. Но вызывала лишь горькую усмешку. Лианора Коветанская не была сорокапятилетней женщиной из другого мира, насильно втиснутой в тело юной наследницы. У нее не было за плечами болезненного развода и понимания того, как несправедлив и опасен мир.

— Прекрасная сказка, — произнесла я, глядя в потухший камин. — Жаль, в жизни все обычно заканчивается не так романтично. Чаще — кинжалом в спину от руки самого завоевателя или ядом в бокале от его фаворитки.

Изабелла ничего не ответила. Ее молчание свидетельствовало красноречивее любых слов. Риск был частью игры. Высокая ставка — частью долга.

Выйдя из библиотеки, я не пошла в свою комнату. Мне нужен был воздух и хотя бы мнимое одиночество. Сад встретил прохладой и влажным запахом опавшей листвы. Дорожки, посыпанные гравием, громко хрустели под ногами, нарушая вечернюю тишину.

Мысли путались, натыкаясь на глухую стену нежелания принимать эту новую реальность. Снова брак. После всего, что было пережито с Сергеем, сама мысль о том, чтобы снова связать себя этими узами, вызывала отторжение. Тем более с человеком, который олицетворял собой все самое жестокое и беспринципное в этом мире. Да, Соколов был эгоистичным и холодным, но он не был тираном, чьи приказы отправляли людей на смерть.

Рука непроизвольно потянулась к воображаемой броши, которая осталась в том мире, на кухонном столе в убогой однушке. Зачем она привела меня сюда? Чтобы снова оказаться в ловушке? Сначала — ловушка несчастливого брака, потом — ловушка чужого тела, а теперь — ловушка политического альянса с диктатором. Ирония судьбы казалась слишком злой и изощренной.

Я сунула руки в карманы домашнего платья. По привычке, чтобы почувствовать пальцами хоть что-то, и уцепиться за эти ощущения. Но вместо ткани, в одном из карманов зашуршала промасленная бумага. Письмо! Как же я о нем забыла? Небольшой, плотный конверт, переданный утром через хитро улыбающуюся Мари. Пока я училась, мне некогда и негде было его прочитать, потом — дурная весть, принесенная Изабеллой, и вовсе заставила забыть обо всем. Теперь, оказавшись в уединении беседки, можно было, наконец, его прочесть.

Почерк был размашистым, энергичным, с резкими росчерками. Жан-Люк! Господи, хоть что-то хорошее за этот безумный день!

'Леди Элеонора,

До меня дошли слухи о возможных намерениях двора в вашем отношении. Вероятно, леди Изабелла уже поделилась с вами этим «предложением». Знаю, сколь горькой и несправедливой должна казаться вам эта перспектива.

Хочу сказать одно. Увидев вас в тот вечер в поместье, я понял, что вы — не просто знамя. В вас есть сила, идущая изнутри. Сила, которая не сломалась под грузом обстоятельств. Но вы же – прекрасный хрупкий цветок. Нежная, женственная. Таких, как вы, носят на руках.

Тем не менее, я понимаю, что отказ в данном случае невозможен. Открытое неповиновение сейчас подобно подписи под смертным приговором. Молюсь о том, чтобы для вас жизнь во дворце стала не пыткой, а шахматной партией, где вы непременно станете королевой.

М ысль о том, что вы можете принадлежать другому, даже номинально, невыносима. Но, увы, даже если бросить вызов узурпатору сейчас, я лишь обреку на смерть дорогих мне людей. А ради нашего общего дела, ради Фьеранса, я готов смирить свои боль и разочарование. Я же останусь вашим смиренным слугой, вашей опорой. Надеюсь, вы позволите мне быть рядом, когда это будет необходимо.

Ваш покорный слуга и союзник,

Ж'

Письмо пришлось перечитать несколько раз. Сначала я ощутила тепло, разлившееся по телу от его слов о цветке, и о том, что таких, как я, носят на руках. Потом — холод, словно от ушата ледяной воды.

«Для меня мысль о том, что вы можете принадлежать другому, невыносима». И сразу же — «ради нашего общего дела я готов смирить свои боль и разочарование».

Да что ж такое⁈ Как я могла снова попасться на эту удочку? Дура! Сорокалетняя дура! Один мир ничему не научил, решила попрыгать на тех же граблях во втором? Получи и распишись! Будь я юной Элеонорой, быть может, слова офицера меня заставили бы расчувствоваться. Осознать высшую миссию и проникнуться величием нашей трагичной любви. Но я была Викторией Соколовой в том возрасте, когда иллюзии уже выброшены в мусорное ведро. И я прекрасно поняла, что пока была для него доступным призом, можно было дразнить меня близостью, флиртовать и добиваться моего расположения. Но как только наша интрижка стала невозможна, он… просто убрал свои чувства на дальнюю полку кладовки и оставил там на всякий случай — вдруг однажды снова пригодятся.

Слова, которые, вероятно, должны были звучать как признание и поддержка, отдавали фальшью. В них сквозила та же расчетливость, что и у Изабеллы, лишь прикрытая тонким слоем личного обаяния. Его «боль» и «разочарование» оказались вторичны по отношению к «общему делу». Он, как и тетушка Элеоноры, видел в браке с узурпатором тактическую возможность. А мои чувства, мое отвращение к этой сделке не играли ровным счетом никакой роли.

И как я раньше не разглядела, что он просто «донжуан» и эгоист? Хотя, может, здесь это нормально? В его мире женщина может быть либо символом, либо разменной монетой, либо никем. Никогда — равной.

Разочарование было острым и болезненным, как порез бумагой. На мгновение показалось, что в этом хаосе нашелся человек, видящий во мне нечто большее, чем символ сопротивления. Ан нет. Те же расчетливость и эгоизм.

Я скомкала письмо в руке, готовая швырнуть его в разожженный камин, когда вернусь в дом. Но пока добралась туда, передумала. Вместо этого разгладила лист и сунула обратно в карман.

Ветер усилился, зашелестел опавшими листьями, гоняя их по дорожкам. Сумерки сгущались, окрашивая небо в свинцово-серые тона. Город где-то внизу начинал зажигать огни, но они казались такими далекими и чужими.

Что оставалось? Бороться? С кем? С Изабеллой, которая была залогом моего выживания в этом мире? С Буонотарде, чья власть казалась абсолютной? Отказаться и подписать себе и всем вокруг смертный приговор? Сбежать и бросить их? Возможно, они и заслужили, но я не представляла, куда сбегу и как буду жить потом. Или смириться и, как предлагала Изабелла, попытаться извлечь выгоду из собственного унижения?

Мысль о возвращении в свою старую жизнь, в ту самую однушку с кричащими соседями и одиноким будущим, вдруг показалась спасением. Вот только как найти дорогу назад, я не представляла.

Здесь же, в этом безумном мире, у меня было тело, полное сил и молодости, пусть и скованное корсетом и условностями, и было… я сама этому удивилась, желание действительно оказаться королевой на шахматной доске, чтобы наконец не зависеть ни от одного мужика, или «тетушки».

Решение вызревало медленно, рождаясь не из порыва отчаяния или гнева, а из холодного, трезвого осознания полного отсутствия альтернатив. Оно было горьким, как цикорий по утрам, и таким же неизбежным.

— Да гори оно все синим пламенем! — прошептала я в наступающую темноту.

Они хотят, чтобы я играла их игру? Что ж, попробую. Насколько я помнила из скудных познаний в истории, помолвки были делом не быстрым. Значит, до предполагаемой свадьбы еще будет время. А там… там видно будет. Может, и впрямь удастся найти в этой золотой клетке какую-то свою пользу. Или, на худой конец, просто выжить, наблюдая за тем, как рушится мир тех, кто решил распоряжаться моей судьбой без моего согласия.

Они все — Изабелла, Жан-Люк, даже загадочный Буонотарде — видели во мне пешку. Что ж, пешки, если верить шахматам, которым Соколов пытался меня научить в наши лучшие времена, могли достичь последней горизонтали и превратиться в любую фигуру. Даже в королеву. На это же намекал в своем письме и Жан-Люк.

Войдя в дом, я встретила взгляд Изабеллы. Она стояла в холле, будто ждала. Я ни слова ей не сказала, просто кивнула, дав понять, что приняла решение. Изабелла ответила тем же. Ее лицо осталось бесстрастным, но в глазах мелькнуло нечто, отдаленно напоминающее удовлетворение.

Поднимаясь по лестнице в свою комнату, я думала не о предстоящем замужестве, не о политических интригах, а о простых вещах. О том, что завтра снова придется надевать этот дурацкий корсет. О том, что Соня, наверное, уже заждалась ужина. О том, что в этом мире, несмотря ни на что, оставался крошечный островок чего-то настоящего — теплый, хрюкающий комочек шерсти, который доверчиво тыкался мордой в руку, не требуя ничего, кроме еды и ласки.

Может, и не стоит искать сложных ответов там, где все просто. Нужно выживать. День за днем. Шаг за шагом. А там — посмотрим.