Эпилог

С балкона открывался чудесный вид на сады в пригородах. Воздух был свеж и прозрачен, пах морем, липами и дымом — на южных окраинах восстанавливали мастерские. Столица, вернее, то, что от нее осталось после осады, лежала перед нами, как огромная живая кошка, зализывавшая раны, уже почти не видные из-под лоснящейся шкурки. Кое-где еще торчали черные остовы сгоревших домов, но уже сновали строительные бригады с поддержкой в виде автоматонов, аккуратно укладывая новые камни. С воздушной верфи, где полным ходом шло строительство торговых дирижаблей, доносился ритмичный стук молотов.

Наш балкон нависал над новым общественным садом, разбитым на месте снесенных после войны укреплений. Там уже зеленели первые посадки — яблони и груши, чей будущий урожай должен был пойти в столовые для сирот. Я видела, как по дорожкам гуляют люди. Не спеша и не оглядываясь через плечо. Некоторые даже улыбались.

Сергей стоял рядом, опершись локтями на каменные перила. На нем был простой темно-синий камзол без всяких регалий, если не считать маленькой серебряной булавки на отвороте — герба Фьеранса нового образца: дракон и сова, обвивающие открытую книгу. Его рука лежала поверх моей на прохладном камне.

— Дышится легче, — сказал он, не глядя на меня.

— Без пороха в воздухе — да, — согласилась я.

Он улыбнулся.

— Не только без пороха. Мы потеряли часть власти, но это освободило столько времени и сил!

Выборный совет и парламент уже начали свою работу. Все еще периодически оглядываясь на бывших правителей Фьеранса, но все смелее принимая решения. У меня остались права вето на некоторые особенно важные для страны решения, и прибавилось бумажной работы, но не было того невыносимо тяжелого бремени власти, которое лежало на плечах Сергея.

Моя школа процветала, постепенно превращаясь в большой институт с филиалами по всему Аренвалю. Доходили и слухи о том, что поступить в неё стремятся не только со всего Фьеранса, но даже из-за рубежа, несмотря на статус проигравшей войну державы.

А наши с Сергеем отношения больше не были тем огненным вихрем, в котором смешались ненависть, страсть и магическая зависимость двух потерянных душ. Пройдя через ад двух миров и войны, они превратились в нечто иное. В прочный, теплый мост, построенный на руинах прошлого. Мы больше не Виктория и Сергей, застрявшие в токсичном браке московской жизни. И не Элеонора и Серж, императорская чета, скованная политикой и древними проклятьями. Мы просто… мы. Умудренные не самым приятным опытом, уставшие, но нашедшие друг в друге тихую гавань и надежного союзника. Хотя, надо сказать, даже без полога из крыльев по ночам, наша близость сохранила яркие краски, так что обычно я засыпала измотанной, но совершенно счастливой на груди у Сергея.

Дверь на балкон тихо скрипнула. Вошла няня, немолодая, но крепкая женщина с добрым, умным лицом и натруженными руками, знавшими толк не только в пеленках. Она несла на руках маленький сверток, завернутый в мягкое одеяло из небесно-голубого шелка.

— Ваши Величества, — она сделала почтительный, но не рабский книксен. — Его Высочество проснулся и просит внимания.

Она осторожно передала мне ребенка, и я приняла его, чувствуя, как привычная тяжесть на руках сразу сделала мир цельным. Несмотря на все неудобства, я кормила его сама, не отдавая наёмным кормилицам, как это было принято до меня в местных знатных семействах. И воспитывать тоже постараюсь сама. Няня просто давала мне отдохнуть и выспаться.

Малыш куксился и покряхтывал, как любой младенец, но, оказавшись у меня на руках, вытянул крошечный кулачок, схватил палец Сергея, который потянулся к сыну, причмокнул и снова затих. Мы назвали его Александром — в честь чего-то прочного и светлого, что мы хотели ему передать. Александр, наследный принц Фьеранса. Но для нас он был просто Сашей. Наше самое невозможное, самое дорогое чудо. Я боялась, что у меня родится настоящий дракон, но ни крыльев, ни чешуи у малыша не было. Как объяснил мэтр Альбер, драконья сущность пробудится не раньше подросткового возраста, а пока… пока он был обычным маленьким мальчиком, которому требовалась вся наша любовь и ещё немного.

Сергей придвинулся, заглядывая в личико сына. На его собственном лице, обычно таком сдержанном, расцвела беззащитная, невероятно теплая улыбка, которую, до недавнего времени, я видела лишь пару раз в жизни. И как же я её любила!

— Совсем как ты, — прошептал он. — Тот же упрямый подбородок и красивые глаза.

— Ничего подобного, — также шепотом парировала я. — Нос — твой. Совершенно императорский.

Мы тихонько рассмеялись, а потом замерли, просто глядя на него. На этого маленького человека, в котором сплелись наши судьбы и наша сложная, но склеенная заново любовь. Он стал нашим будущим. Пусть генов Вики и Сергея из другого мира в нём не будет, но он совершенно точно станет отражением наших дел, отношений и слов.

И тут с легким шуршанием бархатных крыльев с конька крыши спикировала Соня. Она грациозно приземлилась на перила балкона, ее мех лоснился на солнце. Каветта внимательно, с серьезным видом старой дуэньи, посмотрела на спящего Александра, потянула носом, а потом осторожно, совсем легонько, ткнулась холодным влажным носом ему в щечку.

Малыш сморщился, завозился, закряхтел, но не проснулся. А Соня, удовлетворенно хрюкнув, устроилась рядом, свернувшись калачиком, будто вставая на свой пост для охраны наследника.

Сергей фыркнул.

— Ну вот, прошла официальная церемония признания. Теперь от этого караула не отделаемся.

— А ты думал, будет легко? — я улыбнулась, глядя на мирно сопящую каветту и нашего сына. — У него уже есть личная гвардия. И весьма зубастая.

— Ещё какая зубастая! — тихо рассмеялся Сергей. — До сих пор на ноге шрам от её укуса.

Он обнял меня за плечи, притянув к себе, и мы стояли втроем — вернее, вчетвером, если считать Соню — на балконе, под мягким солнцем нового мира, который нам предстояло строить. Мира садов, а не полей сражения, и школ вместо казарм. Мира, где наше прошлое оставалось тяжелым, но поучительным уроком, а не пожизненным приговором.

Внизу зазвонили колокола маленькой часовни Святого Элигия, возвещая время молитвы о благополучии и добрых делах.

Я прижалась щекой к плечу Сергея. Он поцеловал меня в висок.

И где-то там, за горизонтом прошлой жизни, сорокапятилетняя Виктория Соколова, быть может, все еще грустила в своей убогой однушке. Но здесь, сейчас, в этом теле, в этой странной, прекрасной, выстраданной реальности, я была дома.