Глава 13

Знаете, что такое одержимость? Это когда твоя любовь превращается в яд, который отравляет каждую клетку твоего тела. Когда ты готова разрушить весь мир, лишь бы получить то, что считаешь своим по праву. Когда граница между любовью и ненавистью стирается настолько, что ты уже не понимаешь, где одно, а где другое.

Я сидела в машине напротив их дома уже третий час, наблюдая. Изучая. Запоминая каждую деталь их идиллической жизни.

Семь утра – Вадим выходит на пробежку. Та же маршрутка, те же кроссовки, тот же ритм. Восемь тридцать – Света поливает цветы на крыльце в шёлковом халате, который развевается на ветру. Девять ноль-ноль – дети уходят в школу. Соня машет маме рукой, Артём угрюмо кивает, Маша оборачивается и смотрит прямо на мою машину.

Маленькая сука всё понимает. Видит меня. Чувствует опасность, как животное чувствует приближение хищника.

Но я не хищник. Я жертва. Жертва этой чёртовой семейной идиллии, которая построена на моих костях.

Вадим вернулся в дом, и я увидела, как он обнимает Свету на пороге. Долго, нежно, как влюблённый юноша. Его руки скользили по её спине, губы целовали шею, и даже издалека я видела, как она таяла в его объятиях.

Меня выворачивало до мурашек вдоль позвоночника. До тошноты. До желания разбить лобовое стекло голыми руками.

Десять лет. Десять лет он обнимал меня по утрам. Десять лет его руки знали каждый изгиб моего тела. Десять лет я была той, кто провожал его на работу и встречал дома. А теперь я сижу в машине, как сталкер, и смотрю, как он дарит другой женщине то, что когда-то принадлежало мне.

Любовь – это наркотик. Самый жестокий из всех существующих. Она даёт тебе кайф, а потом отбирает всё разом – и кайф, и способность жить без него. И ты превращаешься в наркомана, готового на всё ради новой дозы.

Я завела двигатель и поехала следом за его машиной. Не слишком близко, не слишком далеко. Профессионально. За эти две недели я изучила все его маршруты, все привычки, весь распорядок дня.

Знала, что в десять у него встреча с подрядчиками, в двенадцать – обед с партнёрами, в три – забрать Соню из школы. Расписание его жизни стало моей библией, священным текстом, который я знала наизусть.

Офис. Встречи. Обед в том же ресторане, где мы когда-то праздновали годовщины нашей жизни вместе. Только теперь он обедает один или с деловыми партнёрами. Никаких женщин. Никаких намёков на роман.

Образцовый семьянин. Верный муж. Любящий отец.

Блядь, меня от этого просто корёжит.

Я припарковалась на обычном месте – у кафе через дорогу от его офиса – и заказала кофе. Наблюдала, как он разговаривает с клиентами, объясняет что-то, показывает чертежи. Деловой, уверенный, успешный. Именно таким я его полюбила пятнадцать лет назад.

Тогда он был голодным волком, рвущимся к вершине. Амбициозным, жёстким, не знающим жалости к конкурентам. Я восхищалась его силой, его напором, его способностью получать желаемое любой ценой.

А теперь он использует эти же качества против меня. Получает желаемое – семью – любой ценой. Даже ценой моего счастья.

В час дня он вышел из офиса и направился к машине. Я знала, куда он едет – домой, пообедать с женой. Ещё одна новая привычка. Раньше он обедал в ресторанах или прямо в офисе. Но теперь каждый день ездит домой, чтобы час провести с амнезийной Светой.

Романтично, чёрт возьми.

Я последовала за ним, паркуясь в переулке рядом с их домом. Отсюда было видно окна кухни. Света встретила его у двери – в лёгком платье, с распущенными волосами, красивая и желанная. Они целовались прямо на пороге, не стесняясь соседей.

Потом сели за стол, и я видела их сквозь окно – разговаривающих, смеющихся, касающихся рук друг друга. Идеальная пара. Влюблённые супруги.

Меня буквально выкручивало изнутри. Желудок сжимался в болезненный узел, кости ломило от напряжения. Хотелось ворваться туда, сорвать эту идиллию, крикнуть правду в лицо этой довольной амнезийной суке.

Но я сдерживалась. Пока сдерживалась.

Через час он уехал обратно в офис, а Света осталась дома. Я видела, как она убирает со стола, моет посуду, напевая что-то под нос. Довольная жизнью. Счастливая в своём неведении.

А я сидела в машине и планировала, как разрушить это счастье.

Потому что справедливость – штука простая. Если одна женщина страдает, то и другая должна страдать. Особенно если эта другая получила своё счастье за счёт чужой боли.

В три часа дня он поехал забирать Соню из школы. Это новая привычка – раньше дети добирались сами или с матерью. Но теперь папочка играет роль заботливого родителя.

Я припарковалась через дорогу от школы и наблюдала, как он ждёт младшую дочь. Стоит у ворот, улыбается другим родителям, ведёт себя так, будто всю жизнь встречал детей из школы.

А ведь первые годы жизни Сони он даже не знал, как её зовут. Я помню, как он страдал по этому поводу. Как напивался по ночам и рассказывал мне, как скучает по детям. Как хочет быть частью их жизни.

«Теперь твой шанс», – говорила я ему тогда. «Построй новую семью. Со мной».

Но он всегда качал головой: «Это не заменит того, что я потерял».

И вот теперь он получил обратно то, что потерял. А я стала той, кого потеряли.

Соня выбежала из школы – маленькая, лучезарная, в красном пальтишке. Бросилась к отцу, и он подхватил её на руки, закружил. Они смеялись, и этот смех разрывал мне сердце.

Я знала эту девочку с рождения. Приходила к ним в гости, когда Вадим ещё пытался сохранить отношения и с семьёй, и со мной. Соня тогда была крошечной, беззащитной. Называла меня «тётя Кристя» и тянула ко мне ручки.

Помню, как я покупала ей игрушки, читала сказки, укладывала спать, когда Света была занята старшими детьми. Помню, как мечтала стать её мамой. Настоящей мамой, а не просто любовницей отца.

А теперь она даже не помнит меня. Для неё я чужая.

Они сели в машину, и я снова поехала следом. Знала, куда они направляются – в кафе-мороженое на углу их улицы. Ещё одна новая традиция «заботливого папы».

Припарковалась поодаль и вошла в кафе через пять минут после них. Заказала кофе и устроилась за столиком в углу, откуда было видно всё.

Вадим рассказывал Соне что-то смешное, девочка хихикала, размазывая мороженое по щекам. Идеальная картинка отца и дочери. Только я знала, сколько эта картинка стоила.

Сколько женских слёз. Сколько разбитых сердец. Сколько лет одиночества и боли.

– Папа, а ты больше никуда не уедешь? – спросила Соня, и её голос был слышен через весь зал.

– Никуда, принцесса, – ответил Вадим, гладя её по голове. – Папа теперь всегда будет рядом.

Всегда будет рядом. Клятва, которую он давал мне каждый раз, когда я устраивала сцены ревности из-за его походов к детям.

– А мама больше не будет грустить? – продолжала Соня.

– Не будет. Мама теперь счастлива. Мы все счастливы.

Все счастливы. Кроме меня. Я не вхожу в понятие «все» для этой семьи.

– А тётя Кристя? – вдруг спросила Соня, и у меня екнуло сердце. – Она больше не будет к нам приходить?

Вадим напрягся. Я видела, как сжались его плечи, как он на секунду замер.

– Откуда ты знаешь тётю Кристю? – осторожно спросил он.

– Она приходила к нам раньше. Когда мама болела головой и лежала в тёмной комнате. Приносила игрушки и читала сказки. А ещё говорила, что скоро станет моей новой мамой.

Новой мамой. Я действительно так говорила. Надеялась. Мечтала. Планировала жизнь, в которой эти дети станут моими.

И я была хорошей мамой. Лучше, чем Света в те годы. Я не лежала в депрессии в тёмной комнате. Я играла с детьми, помогала с уроками, готовила им обед. Я была той, кто заботился о них, когда их настоящая мать не могла поднять голову с подушки.

– Сонечка, – Вадим взял дочь за руки, – тётя Кристя больше не будет приходить. У неё своя жизнь. А у нас своя – мама, папа и вы, дети.

– А почему? – настаивала Соня с детским упрямством. – Она же добрая. И красивая. И мама её любила.

Мама её любила. Если бы эта девочка знала, как далеко может завести любовь. Как любовь может превратиться в ненависть, когда тебя предают те, кому ты доверяешь больше всего на свете.

– Иногда люди расстаются, принцесса. Это не значит, что кто-то плохой. Просто… жизнь так складывается.

Жизнь так складывается. Удобное объяснение для ребёнка. Никто не виноват, просто жизнь.

А я знала правду: жизнь не складывается сама. Её складывают люди своими выборами. И Вадим выбрал не меня.

– Но я по ней скучаю, – тихо сказала Соня. – Она умела делать смешные голоса, когда читала про зверюшек.

По ней скучаю. Эта маленькая девочка скучает по мне. Единственный человек в этой семье, который помнит меня с любовью.

Я почувствовала, как слёзы подступают к горлу. Соня была единственной, кто действительно любил меня в этой семье. Не как любовницу отца, не как подругу матери – как саму себя. Как тётю Кристю, которая читала сказки и дарила подарки.

И теперь я собираюсь использовать эту любовь против её же семьи.

Есть особая жестокость в том, чтобы превращать детскую привязанность в оружие. Но у меня нет выбора. Все остальные способы достучаться до Вадима исчерпаны.

Они доели мороженое и поехали домой. Я подождала ещё полчаса, а потом тоже поехала в их район. Но не домой. К дому напротив – к своей новой подруге Галине Петровне, которая согласилась за неплохие деньги сдать мне комнату «для наблюдения за подозрительными соседями».

Старушка думала, что я частный детектив, работающий на жену, которая подозревает мужа в измене. В каком-то смысле она была права.

Из окна Галины Петровны отлично просматривался двор семьи Соколовых. Я могла видеть, кто приходит, кто уходит, кто с кем разговаривает. Могла изучать их жизнь, как энтомолог изучает насекомых под микроскопом.

– Ну что, милая, есть новости о ваших «подозрительных соседях»? – спросила Галина Петровна, принося чай с печеньем.

– Есть, – кивнула я, не отрываясь от окна. – Муж пока верный. Но это может измениться.

– А жена-то красивая! – вздохнула старушка. – Хотя выглядит какой-то… потерянной что ли. Как будто не в себе.

Потерянная. Да, Света действительно выглядела потерянной. Амнезия – жестокая штука. Она украла у женщины пятнадцать лет жизни, включая самые болезненные.

Но я могу вернуть ей эти годы. Каждый момент. Каждую слезу. Каждую ночь, когда она плакала из-за его предательства.

– Галина Петровна, – сказала я, делая глоток чая, – а расскажите мне про эту семью. Как они жили раньше?

Старушка оживилась – любопытство и сплетни были её слабостью.

– Ой, да что там рассказывать. Года три назад такие скандалы были! Он от неё ушёл к другой бабе. Светочка одна с детьми осталась. Так страдала, бедная – похудела вся, как тень стала. А дети… дети видели всё. Особенно старшие. Маша тогда совсем дикая была – на отца кричала, когда он приезжал детей навещать.

– А младшая?

– Соня? Она мала была, не понимала. Думала, папа в командировке. Но скучала, конечно. Всё спрашивала, когда папа вернётся.

– И что, он вот так просто взял и вернулся?

– После аварии вернулся. Света в больнице лежала, а он как с цепи сорвался. Дежурил у её кровати сутками. Врачи говорили – чудо, что выжила. А когда про амнезию узнал… – Галина Петровна покачала головой. – Сразу домой переехал. Говорит, будет семью беречь.

Будет семью беречь. Используя болезнь жены.

– А та женщина? С которой он жил?

– А чёрт её знает. Говорят, красавица была. Богатая. Но видно, не удержала его. – Старушка хмыкнула. – Мужики они такие. На молоденьких засматриваются, а потом к старым жёнам возвращаются.

К старым жёнам. Как будто я старая. Мне сорок лет, я в прекрасной форме, у меня есть деньги, карьера, всё, что нужно для счастья. Всё, кроме единственного мужчины, которого я когда-либо любила.

– Скажите, Галина Петровна, – сказала я, попивая чай, – а их младшая дочка… она же ходит в школу одна?

– Сонечка? Да нет, теперь отец возит. Раньше, правда, сама ходила или с мамой. Но папочка вернулся и теперь заботится. Хороший мужчина, видимо, понял свои ошибки.

Понял свои ошибки. Все так думают. Даже соседи верят в его перерождение.

– А если бы её кто-то встретил у школы? Представился знакомым родителей? – как бы невзначай спросила я.

– Сонечка доверчивая девочка, – задумчиво ответила Галина Петровна. – Но умненькая. Не пойдёт с первым встречным.

Не с первым встречным. Но со мной пойдёт. Я же тётя Кристя, которая читала ей сказки и дарила игрушки. Я же обещала стать её новой мамой.

Вечером я наблюдала через окно их семейный ужин. Все сидели за столом, делились новостями дня, смеялись. Вадим резал мясо Соне, помогал с уроками Артёму, обсуждал с Машей планы на выходные.

Образцовая семья. Идеальная картинка.

И никто из них не знал, что их счастье висит на волоске. Что есть женщина, которая наблюдает за ними из темноты и планирует разрушить эту идиллию.

Потому что счастье, построенное на чужой боли, не имеет права на существование.

Около девяти вечера зазвонил телефон. Вадим.

– Встретимся завтра, – сказал он без предисловий. – Кафе на Тверской, семь вечера.

– Буду ждать, – ответила я.

– И Кристина… – его голос стал жёстким. – Это последний раз. После завтра я не хочу тебя больше видеть.

Последний раз. Он даже не понимает, насколько прав. Это действительно будет последний раз, когда мы говорим как цивилизованные люди.

Потому что если завтра он снова откажется, я перейду к плану «Б». К единственному способу достучаться до его сердца.

Через его страх за дочь.

Любовь делает людей слепыми. Но обожание делает их опасными. А у меня к Вадиму именно обожание – болезненное, всепоглощающее, не знающее границ.

Я люблю его так, что готова причинить боль тому, кого он любит. Люблю настолько, что его счастье с другой кажется мне личным оскорблением. Люблю так сильно, что моя любовь превратилась в ненависть ко всему, что стоит между нами.

И если он не вернётся добровольно, я заставлю его выбирать между мной и тем, что ему дорого.

Дети – самое уязвимое место любого родителя. А Соня – самое дорогое сердцу Вадима. Девочка, ради которой он готов на всё. Которую он потерял на десять лет и боится потерять снова.

Я не хочу причинять вред ребёнку. Но иногда, чтобы спасти любовь, приходится использовать крайние меры.

Завтра я встречусь с Вадимом в кафе. Дам ему последний шанс одуматься. Но если он снова откажется…

У меня есть план «Б».

Соня учится в школе номер семнадцать. Заканчивает в три часа дня. Обычно её встречает отец, но завтра у него важная встреча с инвесторами – я знаю его расписание лучше, чем он сам.

Завтра Соня пойдёт домой одна. И встретит по дороге тётю Кристю, которая так по ней соскучилась.

Я достала из сумочки фотографию – мы с Вадимом на корпоративе три года назад. Он обнимает меня, улыбается в камеру. Счастливый. Влюблённый. Мой.

Провела пальцем по его лицу, и слёзы сами покатились по щекам.

– Вернись, – прошептала я фотографии. – Просто вернись, и мне не придётся делать то, что я планирую.

Но фотография молчала. Как молчал он все эти две недели. Как молчал, когда я умоляла его не бросать меня.

А молчание – это тоже ответ. Самый жестокий из всех возможных.

Завтра я узнаю, что для него важнее – верность мёртвому браку или жизнь живого ребёнка. Узнаю, на что он готов ради своей новой семейной идиллии.

Потому что иногда, чтобы получить ответы, нужно задавать правильные вопросы. А у меня есть вопрос, на который он просто обязан ответить.

И если ответ мне не понравится… что ж, значит, никто не будет счастлив. Ни он, ни его амнезийная жена, ни их чёртова семья.

Потому что справедливость – штука простая. Если я не могу быть счастливой, то и никто другой не должен.

Особенно за мой счёт.