Глава 6

Она нерешительно сделала шаг вперёд, потом ещё один. Её маленькие руки сжимали подол платья, как будто она искала в нём опору. Когда она оказалась достаточно близко, я протянула к ней руку.

– Привет, – сказала я, стараясь говорить мягко, чтобы не напугать её.

Она замерла, а потом вдруг быстро бросилась ко мне, обняв меня так крепко, что я на мгновение потеряла дыхание.

– Я знала, что ты вернёшься, – прошептала она, уткнувшись лицом мне в плечо.

Моё сердце разрывалось.

Я обняла её, чувствуя, как по моим щекам текут новые слёзы.

– Прости меня, милая, – прошептала я. – Прости, что не помню…

Соня подняла голову, её глаза блестели от слёз, но она улыбалась.

– Это неважно. Ты – моя мама.

И в этот момент я почувствовала, что всё, что я должна была сделать, – это просто быть здесь. Для них. Для всех троих.

***

Я стоял в коридоре больницы, как в клетке. Стены давили. Воздух не лез в грудь – будто внутри распяли, и каждый вдох отдавался гвоздём под рёбра. Только что из палаты вышли дети. Мои. Наши. И я даже не знал, как на них смотреть. Соня – бледная, как снег весной, вцепилась в подол кофты, будто в него можно было спрятаться. Маша – холодная, собранная, почти каменная. Артём… чёрт, Артём весь сжался в пружину, будто одно слово – и он взорвётся.

Тишина между нами была не пустотой. Это была натянутая струна. Жгучая. Режущая. И я чувствовал, как мы все стоим над пропастью – на ней.

– Значит, вы решили? – выдохнул я, хрипло, резко, сжав кулаки, чтобы не швырнуть кулаком в стену. – Решили молчать?

– Она ничего не вспомнит, если мы сразу вывалим всё, – сказала она твёрдо, но я услышал, как дрогнул её голос. Сомнение. Она не знала. Никто из нас не знал.Маша сложила руки на груди. Спокойная. Уверенная. Только глаза у неё колючие – мои.

Но я чувствовал его взгляд – будто нож под рёбра.Артём хмыкнул. Засунул руки в карманы. Нахмурился. – Лучше для кого? – пробормотал он, не глядя на меня.

– Артём! – бросила Маша. В голосе – остро. Но он не заткнулся.

– Что? – огрызнулся он, глядя мне в глаза. – Может, ты скажешь, что это нормально? Притворяться, будто всё в порядке, будто ты не предал её, не ушёл, не оставил нас в дерьме, а теперь играешь семью?

– Думаешь, я хочу врать ей? Думаешь, я получаю удовольствие от этого балагана?Я шагнул ближе. Медленно. Сцепил зубы так, что челюсть свело. – Артём. Хватит, – сказал я низко. Голос был как металл. Не крик – хуже. В нём было всё, что я не сказал.

Я видел это. Видел в его глазах свою злость, своё разочарование, своё "где ты был, когда мать плакала ночами".Он отшатнулся. Не испугался – отгородился. Защитная реакция. Всё правильно.

– Но есть только одна правда: если мы скажем ей всё сейчас, она может не выдержать. Её психика на грани. Один толчок – и всё. В бездну. Поняли?– Нам всем сейчас невыносимо, – сказал я тише. Жёстко.

– Ты говоришь, будто знаешь, что для неё лучше.Артём скривился.

– Ты хочешь, чтобы мама снова рухнула? Прямо на глазах? Чтобы это было не её восстановление, а похороны памяти?– А ты, придурок, знаешь?! – рявкнула Маша, и я вздрогнул. Редко она так. Редко – но метко.

В глазах у Маши – слёзы. У Артёма – ярость. И боль. Такая боль, что самому захотелось выть.– Хватит.– Мой голос взрезал воздух. Они оба замолчали.

Моя девочка. Моя самая нежная боль.Я повернулся к Соне. Она стояла у стены. Тихая. Маленькая. Её плечи дрожали.

– Мы будем делать то, что нужно. – Я смотрел на них обоих. – Не то, что хочется. Не то, что кажется честным. А то, что нужно, чтобы мать ваша жила, а не ломалась. Ей сейчас не нужен шок. Ей нужна семья.

– Я не буду ей лгать, – прошептал он. Но больше ничего не добавил.Маша кивнула. Артём отвёл взгляд.

Я уже знал, кто это. Даже смотреть не надо. Имя горело на экране, как ярлык на позоре.Я хотел сказать что-то ещё. Но в этот момент в кармане завибрировал телефон.

Кристина.

– Идите домой, – бросил я, резко, как приказ. – Я сам разберусь.

Дверь захлопнулась.Они не спорили. Просто ушли.

Желание разбить этот телефон о стену было таким ярким, что едва сдержался.А я стоял у окна, сжав зубы так, что хрустнуло в челюсти. Пальцы дрожали.

Как будто я всё ещё был тем, кем она помнит меня.Я нажал зелёную кнопку. И в тот момент мне хотелось только одного – чтобы она никогда не была частью нашей жизни. Чтобы я мог стереть всё. Всю ложь. Всё предательство. И просто держать Свету за руку, как когда-то.

– Наконец-то, – её голос резанул мне по барабанным перепонкам, как нож тупой, но ржавый. – Я звоню тебе уже час. Где ты?

Я стоял у окна больницы, уставившись в тёмное небо, будто мог выцарапать в нём ответы, которых сам от себя не добивался. Телефон гудел в пальцах, а её голос – тонкий, ледяной, до отвращения знакомый – лился в ухо, как яд.

– В больнице, – коротко. Без деталей. Без права на доступ.

– Серьёзно? – взвилась она, как струна, которую натягивали слишком долго. – Вадим, ты мне объяснишь, что там происходит? Зачем ты туда вообще поехал?

– Светлане нужна помощь, – отрезал. Спокойно. Сухо. По-мужски. Хотя внутри уже билось: заткнись, Кристина, не лезь.Я сжал зубы, так что хрустнуло в челюсти.

– Светлане? – выкрикнула она, как будто ей под ногти загнали иглы. – Светлане, мать твою, нужна помощь? А мне, значит, не нужна? Мне – твоей женщине, с которой ты последние, десять лет живёшь?!

– Кристина, – перебил я, глухо, без эмоций, но с таким тоном, от которого раньше она затыкалась. – Сейчас это не обсуждается. И ты бы хоть, черт возьми, спросила, как она. Вы же были подругами, если ты ещё помнишь, что это значит.

– Конечно не обсуждается! – взвилась она. – Потому что тебя больше волнует она! Потому что ты ни секунды не думаешь обо мне! Да, ты сказал правильно: мы с ней были подругами. Были, Вадим! Пока ты не переспал со мной за ее спиной!

– Ты думаешь, мне сейчас есть дело до твоих истерик? – рванул я голосом, стиснув телефон так, что он чуть не хрустнул в ладони. – Мне насрать что ты думаешь! Плевать я хотел на твои капризы!

Тишина. Короткая. Слишком тихая. Знаю эту тишину. Перед бурей.

– Капризы? – прошипела она. – Это ты называешь капризами? Ты обещал мне, что всё закончено. Что ты с ней навсегда закончил!

– Это было десять лет назад! – рявкнул я, разрывая тишину как кнутом. – Десять, чёрт возьми, лет назад, Кристина! Ситуация сейчас другая. У неё амнезия. Она не помнит ни меня, ни нас, ни этот сраный фарс, в который всё превратилось!

– Ага. И ты решил снова стать её мужем, да? – она почти сплюнула эти слова. В голосе – яд, от которого тошнило. – Надеть костюм прошлого и заиграться?

– Это временно. Ради детей. Ради неё. Ради того, чтобы она выжила. Это не обсуждается.Я закрыл глаза. Пальцы побелели на стекле.

– Ради детей? – она рассмеялась. Глухо. По-змеиному. – Не ври мне, Вадим. Ты не ради детей туда приполз. Ты туда – тянулся. Тебя тянет к ней. Как тогда. Только хуже. Потому что теперь ты врёшь и себе, и ей, и мне.

– Не неси херни, – отрезал я, сжав зубы.

– А что, нет?! – теперь её голос был тише. Опаснее. – Ты всё понял, как только вошёл в ту палату. Секунда – и ты снова почувствовал. Привычный запах. Привычная женщина. Привычная ложь.

– Кристина, – сказал я, каждое слово – как камень. – Я не собираюсь сейчас с тобой устраивать разборки. Мои дети там, в коридоре. Света в палате. Она думает, что ей двадцать пять. А я… Я единственный, кто сейчас может держать эту чертову конструкцию на плаву. Ты – либо принимаешь это, либо отходишь в сторону.Я выдохнул. Медленно. Как перед выстрелом.

– Отхожу в сторону?.. – прошептала она, и в этом шёпоте была такая злоба, что даже через динамик стало холодно. – Хорошо. Делай, как знаешь, Вадим.

Глухо. Резко. Как выстрел.Звонок оборвался.

Я остался стоять с телефоном в руке. Смотрел в чёрный экран, будто в зеркало, и видел там того, кто всё просрал. И продолжал просирать, потому что не знал, где теперь правда, а где только чувство долга.

Я убрал телефон в карман, подошёл к окну, облокотился лбом о холодное стекло.

И мне почему-то захотелось выть. Как псу. Тихо. Злобно. По-настоящему.Весна снаружи. Внутри – февраль. Слякотный. Мёртвый.

И, может, не был никогда.Света ждала. А я уже не был тем, кого она помнит.

***

Я стоял, глядя в стекло, за которым шел мелкий весенний дождь, как будто небо решило отпустить по капле за каждую мою греховную ошибку. И я знал: если бы не она, если бы не Света, я бы уже давно вылетел вон из этой жизни – как пуля, как отброс, как всё, чем я почти стал.

Я не собирался делать вид, что святой. Я не собирался притворяться. Нет времени на мораль. Только действия. Только холодный расчёт и внутренний приказ: защитить её. Даже от себя. Особенно от себя.

Я достал пачку сигарет из внутреннего кармана, но не закурил. Просто сжал. Пачка хрустнула, как будто я ломал не целлофан, а собственную ярость. Курить в больнице было нельзя – и это было единственное, что здесь хоть как-то сдерживало меня от полного срыва. Я должен был оставаться трезвым. Внутри. Во взгляде. В голосе.

В коридоре – пусто. Белые стены, как в дурке. Пахнет антисептиком, страхом и чем-то ещё – может быть, надеждой. Я прошёл мимо стойки, и медсестра кивнула, узнав. Я не поправил. Не было смысла.

Да это и был бой. Только теперь я стою один против времени, памяти и той женщины, которая смотрит на меня, как на родного – не зная, кем я стал.Когда дверь палаты снова оказалась передо мной, я остановился. Вдохнул. И снова. Как перед боем.

Я вошёл.

Света сидела в кровати, поджав ноги под себя. Такая хрупкая, чужая, знакомая до боли. Она смотрела в окно, как будто что-то пыталась вспомнить – или наоборот, пряталась от того, что приходило к ней сквозь рассечённые куски памяти.

Голос… её голос был тот же. Блядь, именно тот. Такой, каким он звучал, когда она шептала мне «пожалуйста, останься» в прошлом, которое я когда-то бросил, как окровавленную тряпку.– Ты вернулся, – тихо сказала она, не оборачиваясь.

– Да, – сказал я просто. Без лишних слов. Я был человеком поступков. А значит, я должен был стоять здесь. Держать. Не отпускать.

Она повернулась. Её взгляд цеплялся за моё лицо, как будто искала во мне ответы, которых я сам боялся.

– Ты сегодня злой, – сказала она, и во мне что-то дёрнулось.

– Я всегда злой, Свет. Я такой злобный монстр…

Она смотрела. Молчала. Я подошёл. Сел рядом.

– А я ненавидела табак, – сказала она. – Но тебе всегда прощала. Я была дурой?– Ты куришь? – спросила вдруг. – Иногда. —

– Нет. – Я сказал это сразу. Чётко. Жёстко. – Ты была женщиной, которая любила.

Молчание. Только её дыхание, и где-то на фоне – капельница, писк монитора, пульс.

– ЛюбиЛА? – спросила она. Тихо. Без нажима.

Я посмотрел ей в глаза. Прямо. Без уклонов.

– А как ты чувствуешь? Любила или любишь?

– А ты?

– Всегда любил и буду любить!

"Только сейчас я понял, что все эти годы задыхался без тебя! Если надо – лгать. Если надо – умирать. Ради тебя".

Её губы дрогнули. Я не знал, заплачет она или рассмеётся. Но она просто потянулась ко мне. Коснулась моей руки.

– Тогда останься.