Глава 7

Я мог справиться с любым срывом Кристины. С её визгами, истериками, угрозами. Она – как гвоздь в башке, который ты привыкаешь не замечать, потому что боль от него уже стала частью фона. Но вот это… Это – нет. Не поддавалось контролю. Не влезало ни в одну из моих холодных схем. Светлана была здесь. Рядом. Живая. Настоящая. И одновременно – на другой планете. А я смотрел на неё и не знал, что делать с руками, с дыханием, с собой.

Она шагала по дому, как слепая. Неуверенно, как будто каждое движение было через шок. Словно попала в чужую жизнь. Хотя, чёрт возьми, это была её. Наш дом. Наши стены. Наша кухня, где она с утра ставила чайник и ворчала, что я опять кинул носки под стол. Наш коридор, где Соня рисовала фломастером на обоях, а Маша плакала, что ей не дали телефон. Наши полки. Наш диван. Только он теперь чужой.

– Диван другой, – сказала она, касаясь подлокотника, как будто боялась, что тот укусит.

Я сглотнул.

– Да, – выдавил, почти сквозь зубы.

Пиздец. Тихий, ледяной, липкий пиздец.

Она медленно прошлась взглядом по комнате. И я знал, где сейчас остановятся её глаза. На той самой стене. Там раньше висели фотографии. Не эти новые, модные, дизайнерские. А настоящие. Где мы все – взъерошенные, в пижамах, с детьми на плечах, с выпачканными мороженым мордами, с ухмылками, с жизнью. Где она – моя. Где я – не говнюк, а муж. Где мы были живыми. Сейчас там – пусто. Чисто, ровно, стерильно. Как будто это не дом, а шоурум с мебелью.

– Тут были фотографии, – сказала она. Голос – как у ребёнка, который на секунду узнал игрушку, а потом понял, что ошибся.

Я бы сказал правду. Я бы вывалил это всё: «Это ты, Света. Ты сама сняла их. Ты сама убирала нас с этих стен. Ты сама вбила последний гвоздь в крышку нашего "мы".» Но я не сказал. Не потому что слабый. А потому что она не помнит. Потому что сейчас – не время. Потому что если я скажу всё, что во мне варится, я взорвусь так, что на этом доме не останется ни стены.Моё горло скрутило. Челюсть свела.

– Мы просто… обновили интерьер, – произнёс я. Тон сухой, отрезанный, как будто я плевался гвоздями.

– Я ничего не узнаю, – прошептала. Пальцы снова скользнули по дивану. Медленно. Пытаясь вспомнить что-то через прикосновение. Через ткань. Как будто тело могло сказать то, что мозг выжег.Она снова посмотрела по сторонам. С таким лицом, будто этот дом вывернули наизнанку и повесили обратно не той стороной.

Я сжал кулаки. Так, что ногти впились в ладонь. Хотелось рявкнуть: «А что ты хочешь узнать, Света?! Тут всё сгорело, когда ты меня похоронила живьём! Когда вышвырнула, когда сказала, что я больше не твоя семья!» Хотелось вывернуть душу. Но я стоял, как вкопанный. Потому что если сорвусь – она опять упадёт. А я, сука, не дам ей упасть.

– Это дом? – спросила она вдруг. Тихо. Как будто боялась, что ответ её ранит.

Я отвернулся. Я не мог смотреть в её глаза. Не сейчас.

– Да, Света, – сказал я. Сухо. Но голос дрожал внутри. – Это твой дом.

Она молчала.

Тишина. Пульс в висках. Весенний свет в окно. Слишком яркий. Слишком живой для того, что между нами умерло.

– Наверное, мне нужно привыкнуть, – её голос – тонкий, вымытый. Как будто она снова пыталась вписаться в картинку, в которой осталась чужой.

Я повернулся. Посмотрел на неё. Взял себя за шкирку и натянул на лицо ту самую хреновую маску, которую носят те, кто больше не имеет права на любовь. Только на функцию. На роль. На защиту.

– Немного времени – и привыкнешь, – ответил я. И заставил себя улыбнуться.

И если я не успею… если я не верну её раньше, чем она выстроит новую реальность – я потеряю её снова. И второй раз я не выживу.А внутри всё ломалось. Потому что я знал: она привыкнет. Привыкнет ко мне – как к мебели. К дому – как к новой оболочке.

****

Блядь.

Я сижу за этим проклятым столом и смотрю на неё. На Светлану. На женщину, которую я угробил собственными руками. Она разливает суп, её тонкие пальцы обхватывают половник, и я помню, как эти же руки касались моего тела. Как они дрожали от страсти. Как сжимались в кулаки, когда она узнала правду.

Мать твою. Нет. Не думай об этом. Не сейчас.

Весенний свет бьёт в окна, как издевательство. Всё цветёт, всё живёт, всё радуется – а я сижу здесь, как последний ублюдок, и играю в счастливую семью с женщиной, которую предал.

– Папа! – Соня пищит, как маленький колокольчик. – А ты правда теперь всегда будешь дома?

Её глаза. Чёрт побери, эти глаза – точь-в-точь как у Светы. Большие, доверчивые, полные надежды. А я сижу и врю своему ребёнку прямо в лицо.

– Конечно, солнышко, – выдавливаю из себя, чувствуя, как Маша сверлит меня взглядом.

Моя старшая дочь. Восемнадцать лет, а ненавидит меня, как взрослая женщина. И правильно делает. Я заслужил эту ненависть каждой секундой своего поганого существования.

Соня хлопает в ладоши, радуется, как дурочка. Одиннадцать лет – ещё верит в сказки. В то, что папы не бросают семьи ради молоденьких сучек. В то, что любовь побеждает всё.

Ха. Любовь.

Любовь – это когда твоя жена просыпается среди ночи в слезах, а ты лежишь в постели с её лучшей подругой и думаешь о том, какая у тебя охуенная жизнь.

– Мам, передай хлеб, – бормочет Артём, не поднимая глаз.

Мой сын. Пятнадцать лет, и он уже знает, что такое предательство. Знает, потому что я ему показал. Личным примером. Наглядным пособием – как нельзя быть мужчиной.

Когда-то он смотрел на меня, как на героя. Учился забивать голы, чтобы быть похожим на папу. А теперь даже в глаза посмотреть не может. И я его понимаю. Я бы сам себе в рожу не посмотрел, если бы мог.

Светлана протягивает ему корзинку, их пальцы касаются, и Артём дёргается, словно током ударило. Она не замечает. А я вижу. Вижу, как мой пацан борется с собой. Хочет обнять мать, прижаться, как маленький, но боится. Боится привязаться и снова потерять.

Гениально, Вадим. Просто блядь гениально.

– Как дела в школе? – Светлана пытается разговорить детей.

– Нормально, – Артём буркает в тарелку.

Я знаю, о чём он думает. О том, как одноклассники спрашивали, почему папа не приходит на родительские собрания. О том, как он врал, что я в командировке. О том, как ему было стыдно за меня.

Стыдно за собственного отца.

– А у меня сегодня Анна Петровна похвалила за сочинение! – Соня встревает в разговор, как луч света в это дерьмо. – Я писала про нашу семью. Про то, как мы все вместе ездили на дачу.

Маша поперхивается супом. Я вижу, как она бледнеет, как хватается за салфетку. Боже мой. На дачу мы не ездили вместе уже лет пять. Соня выдумывает. Создаёт себе воспоминания, которых никогда не было.

Малышка живёт в мире фантазий, потому что реальность – это папа, который съебался к тёте Кристине.

– Расскажи, о чём ты писала, – Светлана улыбается дочке, и эта улыбка убивает меня наповал.

Как она может так улыбаться? После всего, что я ей сделал? Как она может быть такой… чистой?

– Ну, я написала, как мы жарили шашлыки, – Соня размахивает ложкой, её глаза горят. – Как папа учил меня ловить рыбу, а ты, мамочка, плела мне венки из одуванчиков. А Маша с Артёмом играли в бадминтон.

Пиздец.

Она описывает идеальную семью. Ту, которой у неё никогда не было. Которую я угробил своими руками. Мы действительно ездили на дачу, но по отдельности. Я – с детьми по выходным, когда Светлана через суд не могла меня остановить. Светлана – одна, чтобы убрать дом после наших визитов и выплакаться в подушку.

– Как… мило, – Светлана заикается, и я слышу растерянность в её голосе.

Она начинает что-то понимать. Чёрт. Срочно нужно переключить её внимание.

– Маша, как твои экзамены? – бросаю я, глядя на старшую дочь.

Она поднимает на меня глаза. Холодные. Оценивающие. В них нет ни капли тепла. Только ненависть, которую она еле сдерживает.

– Всё хорошо, – отвечает она ровным тоном. – Готовлюсь к поступлению.

– В какой институт собираешься? – спрашивает Светлана.

Маша мешкается. Я знаю, о чём она думает. Мать прекрасно знает о её планах поступать на журфак. Они обсуждали это миллион раз. Но сейчас Светлана смотрит на неё с искренним интересом, словно слышит об этом впервые.

– На журналистику, – наконец отвечает Маша. – В МГУ.

– Как замечательно! – радуется Светлана. – Ты всегда хорошо писала.

Маша кивает и снова втыкается в тарелку. Я вижу, как дрожат её губы. Она хочет сказать: "Мам, ты же сама помогала мне выбирать! Мы вместе ездили на день открытых дверей!" Но не может. Потому что мы все договорились молчать.

Долбаный заговор молчания.

Я тянусь за водой и случайно задеваю рукав Светланы. Она вздрагивает, поворачивается ко мне, и наши взгляды встречаются.

Время останавливается.

Её губы приоткрываются. Щёки розовеют. Я вижу, как расширяются её зрачки, как учащается дыхание. Она всё ещё реагирует на меня. Несмотря ни на что, её тело помнит моё.

И это убивает меня. Потому что я не заслуживаю этой реакции. Не заслуживаю того, как она смотрит на меня – с доверием, с теплом, с этой проклятой нежностью в глазах.

– Извини, – бормочу я, убирая руку, но пальцы сами собой скользят по её запястью.

Она дрожит, словно от удара током.

– Ничего, – шепчет она, и в её голосе слышится хрипотца.

Блядь. Я хочу её. Хочу так, что готов сдохнуть прямо здесь, за этим столом. Хочу прижать к стене и целовать, пока у неё не закружится голова. Хочу слышать, как она стонет моё имя. Хочу забыться в её теле и забыть обо всём остальном.

Но я не имею права. Я – лжец. Обманщик. Предатель.

– Мам, можно я пойду делать уроки? – голос Маши разрушает момент.

Светлана моргает, словно очнувшись от транса.

– Конечно, дорогая.

Маша встаёт, и я перехватываю её взгляд. В нём читается предупреждение: "Не смей". Моя собственная дочь предупреждает меня не трогать её мать. И она права. Я заслужил эту холодность.

– И я пойду, – бормочет Артём, поднимаясь следом.

– А я хочу мультики посмотреть! – объявляет Соня. – Мам, папа, пойдёмте со мной!

Светлана улыбается – первая искренняя улыбка за весь вечер.

– Конечно, солнышко.

Мы перебираемся в гостиную. Соня устраивается между нами, прижимается к Светлане. Я сижу с краю и смотрю на них. На то, как Светлана гладит дочку по волосам, как тихо напевает мелодию из мультика.

Боже, как же я скучал по этому. По простым семейным вечерам. По её смеху. По ощущению, что я дома.

– Пап, а помнишь, как мы в прошлом году на 8 марта маме торт пекли? – спрашивает Соня.

Я каменею. В прошлом году на 8 марта я был с Кристиной в Турции. Трахал её в отельном номере, пока моя жена сидела дома одна. Никакого торта мы не пекли.

– Конечно, помню, – вру я. – Получился очень вкусный.

– А мама плакала от радости! – добавляет Соня. – Правда ведь, мам?

Светлана смотрит на меня растерянно. Я вижу, как она пытается вспомнить эту сцену, но в её памяти пустота. Потому что этого никогда не было.

– Да, солнышко, – тихо соглашается она. – Очень вкусный торт.

Мне хочется встать и уебаться головой об стену. Убежать от этой лжи, от боли в глазах старших детей, от фантазий Сони, от собственной вины.

Но я остаюсь. Сижу и смотрю мультфильм о счастливых зайцах, которые не врут друг другу.

Когда Соня засыпает, я поднимаю её на руки.

– Я отнесу её в кровать, – шепчу Светлане.

Несу дочь по лестнице. Она лёгкая, тёплая, пахнет детским шампунем. Обвивает ручки вокруг моей шеи и сонно бормочет:

– Папочка, я так рада, что ты дома. Теперь мама больше не будет плакать по ночам.

Сердце останавливается.

– Что? – шепчу я.

Но Соня уже спит. Укладываю её в кровать, поправляю одеяло, целую в лоб. А потом долго стою в детской, втыкаясь в темноту.

"Мама больше не будет плакать по ночам."

Значит, она плакала. Все эти годы, пока я строил новую жизнь с Кристиной, Светлана плакала по ночам. И Соня это видела. Одиннадцатилетний ребёнок утешал свою мать, которую я разбил.

Выхожу из детской и нахожу Светлану в коридоре. Она стоит у окна, смотрит на весеннюю ночь. Уличные фонари освещают её профиль, делают волосы серебряными.

– Красивая ночь, – говорю я, подходя ближе.

– Да, – тихо отвечает она. – Я люблю весну. Всё просыпается, начинается заново.

Заново. Если бы она знала, как сильно я хочу начать заново. Стереть последние пять лет. Вернуться в тот момент, когда я ещё не был полным мудаком.

– Светлана, – начинаю я.

Она поворачивается. В лунном свете её глаза кажутся огромными, беззащитными. Делаю шаг к ней, потом ещё один. Между нами несколько сантиметров. Слышу её дыхание, чувствую тепло её тела.

– Что? – шепчет она.

Поднимаю руку, касаюсь её щеки. Она не отстраняется. Наоборот, подаётся навстречу.

– Я… – голос садится. – Я скучал по тебе. Каждый блядский день.

Это правда. Единственная честная вещь, которую я сказал сегодня.

Её губы приоткрываются. Вижу, как она борется сама с собой. Разум говорит одно, тело – другое. И тело побеждает.

Наклоняюсь к ней. Она не отстраняется. Наши губы встречаются – осторожно, нежно. Она такая тёплая, такая знакомая. Её вкус не изменился.

Поцелуй углубляется. Обнимаю её за талию, прижимаю к себе. Она отвечает с той же страстью. Её руки скользят по моей спине, пальцы сжимаются на рубашке. Чувствую, как она дрожит, слышу её тихий стон.

Боже, как же я хочу её. Хочу не только трахнуть – хочу вернуть её любовь, её доверие. Хочу снова стать тем мужчиной, которого она когда-то любила.

Но где-то наверху скрипит дверь.

Разрываем поцелуй, тяжело дышим. Светлана смотрит на меня широко раскрытыми глазами, щёки пылают.

– Я… – начинает она.

– Тише, – шепчу я, прикладывая палец к её губам. – Кто-то проснулся.

Стоим, прислушиваемся. Больше ничего не слышно. Только наше рваное дыхание и стук моего бешеного сердца.

– Мне пора, – говорю я, отступая. – Спокойной ночи, Света.

Она кивает, не может произнести ни слова.

Иду к гостевой комнате, чувствуя её взгляд. У двери оборачиваюсь. Она всё ещё стоит у окна, прижав руку к губам.

Закрываю дверь, рушусь на кровать и зажмуриваюсь. В голове крутится только одно: я влюбляюсь в свою бывшую жену заново. В женщину, которую предал. В женщину, которая доверяет мне только потому, что не помнит, какой я ублюдок.

А завтра утром мне снова придётся играть роль идеального мужа. Улыбаться, врать, делать вид, что всё охуенно.

И самое страшное – мне это нравится. Эта игра в семью лучше всего, что было у меня за последние пять лет.

Даже если это ложь.

Даже если я не заслуживаю второго шанса.

Даже если всё это рухнет, как только она вспомнит правду.

Блядь.

Лежу в темноте и смотрю в потолок. За стеной – она. Светлана. Моя бывшая жена, которая сейчас думает, что мы до сих пор вместе. Которая целовала меня в коридоре так, словно последние пять лет не существовали.

Хуй знает, что творится у меня в башке.

С одной стороны – я хочу её так, что готов сдохнуть. Каждая клетка моего тела помнит её. Помнит, как она стонала под мной, как царапала спину ногтями, как шептала моё имя в темноте. Помнит вкус её кожи, запах её волос после душа, эту проклятую родинку на левом плече.

С другой стороны – я ублюдок. Конченый мудак, который её предал.

Переворачиваюсь на бок, прижимаюсь лицом к подушке. А хуй с ним. Пусть я ублюдок. Пусть не заслуживаю. Но она здесь. Она снова моя, пусть и не до конца, пусть и ненадолго.

И я буду драться за неё. Буду рвать глотки всем, кто попытается её отнять. Включая собственную совесть.

Завтра позвоню Кристине. Скажу, что всё кончено окончательно. Что если она ещё раз появится рядом с моей семьёй, я её убью. Просто убью, и всё.

А потом… А потом буду завоёвывать Светлану заново. По-честному. Без лжи. Покажу ей, что я изменился. Что тот Вадим, который трахал её подругу, сдох. А этот – другой.

Хотя кого я обманываю? Я не изменился. Я всё тот же эгоистичный мудак, который хочет получить то, что хочет, любой ценой.

Но теперь я хочу её. И это единственное, что имеет значение.

Закрываю глаза и представляю, как она раздевается в соседней комнате. Как стягивает через голову этот серый свитер, как расстёгивает бюстгальтер, как её грудь освобождается из кружевных чашечек.

Рука сама собой скользит вниз.

Представляю её под душем. Горячую воду, стекающую по её телу. Её закрытые глаза, приоткрытые губы. Представляю, как захожу к ней в душ, прижимаю к мокрой стене, целую шею, спускаюсь ниже…

– Папа? – тихий голос за дверью заставляет меня замереть.

Соня.

– Да, солнышко? – отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал нормально.

– Можно к тебе? Мне приснился страшный сон.

Встаю, натягиваю штаны, открываю дверь. Моя младшая дочь стоит в коридоре в розовой пижаме с единорогами, прижимая к себе плюшевого мишку.

– Конечно, иди сюда, – говорю я, присаживаясь на край кровати.

Она забирается ко мне на колени, прижимается к груди. Такая маленькая, тёплая. Пахнет детским мылом и молоком.

– Что тебе приснилось? – спрашиваю я, глажу её по волосам.

– Что ты опять ушёл, – шепчет она. – Что взял чемодан и ушёл. А мама снова плакала.

Сердце разрывается пополам.

– Соня… – начинаю я, но что я могу ей сказать? Что её страхи обоснованы? Что я действительно ушёл когда-то? Что её мама действительно плакала?

– Папочка, ты больше не уйдёшь? – она поднимает на меня глаза, такие же голубые, как у Светланы. – Обещаешь?

И я смотрю на неё и понимаю: я готов на всё, чтобы эти глаза никогда больше не наполнялись страхом. Готов врать, обманывать, разрушать чужие жизни. Готов стать ещё большим ублюдком, чем уже был.

– Обещаю, – говорю я, и это не ложь. – Я больше никуда не уйду.

Соня улыбается, обнимает меня за шею.

– Я тебя люблю, папа.

– И я тебя люблю, малышка, – отвечаю я, целуя её в макушку. – Больше жизни.

Укладываю её обратно в кровать, сижу рядом, пока она не заснёт. А потом долго стою в коридоре, глядя на закрытую дверь Светланиной спальни.

Завтра всё изменится. Завтра я начну завоёвывать свою семью обратно.

И плевать, что для этого придётся делать.