Глава 8

Светлана

Нужно ли прощаться с прошлым, чтобы впустить настоящее? Я не знаю. У меня в голове – пустота длиной в пятнадцать лет, а в сердце – любовь к мужчине, который для меня всё ещё мой муж, но с глазами, которые слишком много видели. Мне кажется, что в этих глазах живёт какой-то страх, какая-то боль, которую я не могу ни понять, ни прочувствовать. Это похоже на смотреть фильм с середины, зная, что ты пропустила нечто важное, но никто не хочет тебе пересказать.

Утро началось, как и все другие в этой новой-старой жизни – звуком будильника, шумом воды в ванной, запахом кофе. Вадим всегда встаёт раньше. Он варит кофе, выходит на пробежку, возвращается, и только потом будит детей. Словно в нём живёт вечный двигатель, который не может остановиться ни на секунду, потому что иначе… что? Я не знаю. Но мне иногда кажется, что он боится замереть, как будто тишина и покой обнажат в нём нечто такое, с чем он не готов встретиться лицом к лицу.

Когда я спустилась на кухню, он стоял у окна, жадно глотая кофе из большой керамической кружки. Его плечи были напряжены, подбородок – чуть приподнят, словно он готовился к бою с невидимым противником. В утреннем свете, пробивающемся сквозь занавески, он казался высеченным из камня – твёрдым, неприступным, с едва заметными морщинками в уголках глаз, которые появляются только тогда, когда человек много улыбается или… много страдает.

– Доброе утро, – сказала я, и он обернулся.

И в этот момент что-то произошло. Что-то неуловимое, но ощутимое – как электрический разряд, пробежавший между нами. Его взгляд смягчился, черты лица будто расплавились, и он улыбнулся – не губами, а глазами, и эта улыбка была настоящей. Не той вежливой маской, которую он часто надевал в присутствии детей, а чем-то живым, настоящим, почти болезненным в своей искренности.

– Доброе, – ответил он, и в этом простом слове было больше эмоций, чем во всех наших разговорах за последнюю неделю.

Я подошла к нему, взяла из его рук кружку, сделала глоток. Кофе был крепким, почти горьким, с едва заметной ноткой кардамона – именно таким, каким я всегда его любила. Он помнил. Даже спустя все эти годы, даже после всего, что случилось между нами (и я чувствовала, что что-то случилось, что-то страшное, хотя никто не хотел мне говорить), он всё ещё помнил, как я люблю свой кофе.

– Ты помнишь, – прошептала я, и это не был вопрос.

– Я всё помню, Света, – ответил он, и его голос дрогнул, будто он хотел сказать что-то ещё, но остановил себя.

Я хотела спросить – что? Что ты помнишь? Расскажи мне наши годы, расскажи всё, что я забыла, чтобы я могла хоть на секунду почувствовать себя целой. Но я промолчала. Возможно, из страха, что правда окажется сложнее, чем я готова принять. Возможно, потому что боялась разрушить этот хрупкий момент близости, который возник между нами.

Вместо этого я просто стояла рядом с ним, ощущая тепло его тела, вдыхая запах – чистый, с нотками мыла и одеколона, такой знакомый и такой чужой одновременно. Мы молчали, но это молчание было полным – в нём жили все несказанные слова, все невысказанные чувства, вся невыплаканная боль.

Я начала узнавать своих детей заново, по кусочкам, по фрагментам, как собирают разбитую вазу, надеясь, что клей окажется достаточно прочным, чтобы удержать всё вместе. Маша – старшая, гордая, с глазами, которые видели слишком много для её восемнадцати лет. В последние дни она стала немного мягче, чуть менее настороженной, будто лёд внутри неё начал медленно таять.

Сегодня она пришла ко мне, когда я разбирала книги в гостиной – сотни томов, которых я не помнила, но которые, должно быть, читала, любила, обсуждала. Она села рядом, подтянув колени к груди – жест, который я сама делала в юности, когда чувствовала себя уязвимой.

– Мам, – начала она, и это слово прозвучало как начало признания, – я хотела тебе рассказать про университет.

И она рассказала – о журфаке МГУ, о том, как готовится к поступлению, о своей мечте стать военным корреспондентом. Её глаза горели, когда она говорила об этом, и я видела в ней ту маленькую девочку, которая всегда была упрямой, всегда знала, чего хочет, всегда шла напролом к своей цели.

– Мы вместе ездили на день открытых дверей, – сказала она и вдруг осеклась, вспомнив, что я этого не помню. – То есть… прости.

– Ничего, – я взяла её за руку, такую тёплую, живую. – Расскажи мне. Я хочу знать всё, даже если не могу вспомнить.

И она рассказала – о том, как мы провели целый день в университете, как обедали в кафе напротив, как я помогала ей выбирать специализацию. В её словах я слышала не только факты, но и эмоции – как она ценила моё мнение, как ей было важно моё одобрение, как она боялась разочаровать меня.

– Ты никогда меня не разочаруешь, – сказала я, и Маша посмотрела на меня странно, будто пыталась понять, действительно ли я это имею в виду, или просто говорю то, что, как мне кажется, должна сказать мать.

– Даже если я сделаю что-то глупое? – спросила она, и в её голосе было столько уязвимости, что у меня сжалось сердце.

– Даже тогда, – ответила я, притягивая её к себе. – Особенно тогда.

Она прижалась ко мне, и на мгновение я почувствовала её не восемнадцатилетней девушкой, а маленькой девочкой, которая просто хочет, чтобы мама обняла её и сказала, что всё будет хорошо. Я гладила её по волосам, вдыхала их запах – шампунь с нотками яблока, совсем не тот детский, который я помнила, – и думала о том, сколько же моментов я пропустила, сколько объятий не дала, сколько слов не сказала.

– Я люблю тебя, мама, – прошептала она, и эти слова прозвучали как обещание, как клятва, как мост через пропасть времени, которая разделяла нас.

Артём оставался загадкой – хмурый, замкнутый, избегающий контакта. Каждое утро он уходил, едва поздоровавшись, каждый вечер запирался в своей комнате. Я пыталась достучаться до него – через еду (я приготовила его любимые блюда, вернее, те, которые, как мне сказала Маша, он любил), через разговоры (короткие, ни к чему не обязывающие), через прикосновения (случайные, осторожные). Но он оставался недосягаемым, как далёкая звезда, которую можно видеть, но нельзя коснуться.

Сегодня я нашла его в гараже – он возился с велосипедом, что-то подкручивая, настраивая. Его движения были точными, экономными, в них чувствовался опыт и уверенность. Он даже не обернулся, когда я вошла, хотя наверняка слышал мои шаги.

– Можно? – спросила я, останавливаясь в нескольких шагах от него.

Он пожал плечами – не согласие, не отказ, просто признание моего существования. Я подошла ближе, наблюдая за его руками – большими, с длинными пальцами, совсем как у Вадима. В этом мальчике – нет, уже почти мужчине – было столько от его отца: та же линия подбородка, та же манера хмуриться, тот же взгляд исподлобья.

– Ты любишь велосипеды? – спросила я, просто чтобы нарушить тишину.

– Угу, – ответил он, не поднимая глаз. – Это моё хобби.

– Расскажешь мне об этом? – я присела рядом с ним, не слишком близко, чтобы не нарушать его личное пространство.

Он посмотрел на меня – коротко, почти украдкой, – и в его взгляде промелькнуло что-то похожее на удивление. Потом, к моему изумлению, он начал говорить – сначала неохотно, отрывисто, потом всё более свободно. О том, как собирает велосипеды из деталей, как участвует в соревнованиях, как мечтает о профессиональной карьере.

– Мне нравится скорость, – сказал он, и впервые за всё время я увидела на его лице подобие улыбки. – Когда едешь быстро, все проблемы остаются позади. Ты просто… существуешь. В настоящем моменте. Понимаешь?

– Понимаю, – ответила я, и это была правда. Я тоже искала способы убежать от прошлого, которое не могла вспомнить, и от будущего, которого боялась.

Он посмотрел на меня уже прямо, без уклонения, и на секунду мне показалось, что он хочет что-то сказать – что-то важное, что-то настоящее. Но момент прошёл, и он снова отвернулся, возвращаясь к своему занятию.

– Может, когда-нибудь покатаемся вместе, – предложила я, уже не надеясь на ответ.

– Может быть, – сказал он тихо, и в этих двух словах было больше обещания, чем во всех наших предыдущих разговорах.

Соня была самым большим моим открытием и самым глубоким моим страхом. Ребёнок, которого я не помнила, которого, возможно, не вполне знала даже до амнезии. Она была как книга на незнакомом языке – я видела буквы, но не могла прочитать слова, не могла понять смысл.

Но Соня, в отличие от старших, не держала дистанцию. Наоборот, она будто пыталась заполнить все пустоты между нами своим присутствием, своими словами, своей любовью. Она следовала за мной по пятам, рассказывала бесконечные истории, задавала тысячу вопросов.

Сегодня мы сидели в её комнате – розовой, с постерами поп-звёзд и плюшевыми игрушками. Она показывала мне свою коллекцию фигурок единорогов, рассказывая историю появления каждой из них с таким энтузиазмом, будто это были сокровища мирового значения. Я слушала её, но краем глаза заметила Вадима, остановившегося в дверном проёме. Его взгляд скользил по мне с такой откровенной жаждой, что по коже пробежали мурашки. Секунда – и он исчез, оставив после себя лишь тяжёлое, густое, почти осязаемое желание, повисшее в воздухе.

– А этого мы купили вместе, помнишь? – спросила Соня, протягивая мне фиолетового единорога с блестящей гривой. – На ярмарке, когда ты сказала, что я могу выбрать любого, и я долго не могла решить, и ты сказала, что мы можем взять двух, но я всё равно выбрала только его, потому что он был самым красивым.

Я смотрела на игрушку в своих руках и чувствовала, как к горлу подкатывает комок. Я не помнила этого. Не помнила ярмарку, не помнила, как Соня выбирала единорога, не помнила её радости, её сомнений, её решения. Я не помнила ничего из её жизни, и эта пустота внутри меня ощущалась как открытая рана. А ещё я не могла отделаться от ощущения его взгляда на моей коже, от предвкушения того, что случится, когда мы останемся наедине.

– Конечно, помню, – солгала я, не в силах разбить её сердце правдой.

Она улыбнулась – открыто, доверчиво, – и эта улыбка была как удар ножом. Я не заслуживала этой улыбки, этого доверия, этой любви. Я была самозванкой, притворяющейся матерью ребёнка, которого не помнила.

– Мама, а можно я у тебя сегодня посплю? – спросила она вдруг, и её голос стал тише, почти неуверенным. – Я знаю, что я уже большая, но иногда мне снятся страшные сны, и тогда…

– Конечно, можно, – ответила я, не задумываясь.

И вечером, когда она забралась ко мне в постель, свернувшись калачиком и прижавшись к моему боку, я чувствовала, как что-то внутри меня медленно оттаивает. Я гладила её по волосам, вдыхала запах её детского шампуня, слушала её дыхание, становящееся всё более глубоким и ровным, и думала о том, что, может быть, не всё ещё потеряно. Может быть, я смогу узнать её заново, полюбить её такой, какая она есть сейчас, а не той, какой я её помню.

– Я так рада, что ты вернулась, мамочка, – пробормотала она сквозь сон. – Я всегда знала, что ты вернёшься.

И в этих словах было столько надежды, столько веры, что я почувствовала, как по щекам текут слёзы. Что она имела в виду? Откуда я "вернулась"? Из больницы? Или из какого-то другого места, о котором я не помню? Что произошло между нами до аварии? Почему она говорит так, будто я долго отсутствовала в её жизни?

Но я не могла спросить. Не могла разрушить этот момент доверия и близости. Поэтому я просто держала её, мою маленькую девочку, которую я не помнила, но которую, я чувствовала, уже начинала любить.

Вечер с Вадимом был особенным – дети рано ушли спать, и мы остались вдвоём в гостиной. Он рассказывал мне о работе, о своих проектах, о планах на будущее. Он говорил увлечённо, с блеском в глазах, и я смотрела на него, не в силах оторваться.

Как странно любить человека, с которым, кажется, прожила целую жизнь, но которого знаешь только по обрывкам воспоминаний. Как странно чувствовать влечение к нему – физическое, болезненное, сводящее с ума – и одновременно ощущать какую-то непреодолимую дистанцию между нами. Я смотрела на его руки – сильные, с отчетливыми венами, и меня обжигало воспоминание о том, как эти пальцы скользили по моей коже, как они заставляли меня стонать и выгибаться навстречу. Это тело помнило больше, чем разум. Оно пульсировало желанием, жадным и голодным, как после долгой, мучительной разлуки.

– Помнишь, как мы ездили в Италию? – спросил он вдруг, и его голос изменился, стал мягче, интимнее. Он сидел так близко, что я чувствовала жар его тела даже сквозь одежду. – Тебе так понравилась Флоренция. Ты сказала, что могла бы жить там вечно.

Я не помнила. Не помнила Италию, не помнила Флоренцию, не помнила свои слова. Но я видела Вадима – молодого, с более короткими волосами, в светлой рубашке, на фоне каких-то старинных зданий. Видела его улыбку, слышала его смех. Это было не воспоминание, а скорее ощущение, как эхо чего-то, что когда-то было реальным.

– Расскажи мне больше, – попросила я, придвигаясь ближе к нему на диване.

И он рассказал – о том, как мы бродили по узким улочкам, как пили вино в маленьких кафе, как смотрели на закат с моста Понте Веккьо. Его слова рисовали картины, которых я не помнила, но которые почему-то казались правильными, настоящими.

– Тебе было двадцать семь, – сказал он, глядя куда-то в пространство, будто видел те дни перед собой. – Ты носила это жёлтое платье, которое развевалось на ветру. И соломенную шляпу с широкими полями. И улыбалась так, что у меня перехватывало дыхание.

Я посмотрела на него – на его профиль, чётко вырисовывающийся в полумраке комнаты, на его руки, лежащие на коленях, на его губы, которые я вдруг отчаянно захотела поцеловать.

– Вадим, – прошептала я, и он повернулся ко мне. – Почему я чувствую, что ты что-то не договариваешь?

Его лицо изменилось – напряглось, закрылось, как будто я нажала на какую-то болезненную точку внутри него. Но даже сквозь эту маску я видела, как его взгляд скользит по моим губам, по изгибу шеи, по вырезу блузки. Воздух между нами загустел, наэлектризовался, и каждый вдох давался с трудом.

– Не сейчас, Света, – ответил он тихо, придвигаясь ближе, так что его бедро прижалось к моему. От этого простого соприкосновения внизу живота вспыхнул жар. – Пожалуйста. Не сейчас.

– Тогда когда? – я не хотела давить, но не могла остановиться. – Когда ты скажешь мне правду? Когда перестанешь обращаться со мной, как с хрустальной вазой, которая может разбиться от одного неосторожного слова?

Он смотрел на меня долго, напряжённо, будто боролся с чем-то внутри себя. Потом медленно, почти неохотно, протянул руку и коснулся моей щеки – так легко, что это прикосновение было почти как дуновение ветра.

– Когда-нибудь, – сказал он. – Когда мы оба будем готовы. Обещаю.

И прежде чем я успела возразить, он наклонился и поцеловал меня – властно, почти грубо, совсем не так, как раньше. Этот поцелуй был требовательным, жадным, в нем не было и тени осторожности. Его язык скользнул между моих губ, исследуя, завоевывая, заявляя права. Я застонала ему в рот, вцепившись пальцами в его плечи. Его рука скользнула вниз по моей спине, сжала ягодицу, прижимая меня к его твердеющей плоти.

– Господи, Света, – выдохнул он, разрывая поцелуй, чтобы провести языком по моей шее, прикусить мочку уха, вызывая дрожь по всему телу. – Я с ума схожу от желания. Каждую чертову минуту рядом с тобой.

Его пальцы нашли край моей блузки, скользнули под нее, обжигая кожу. Я выгнулась навстречу, бесстыдно, отчаянно нуждаясь в большем. Всё внутри скручивалось в тугую спираль, и я чувствовала, как влажность собирается между бедер.

– Вадим… – мой голос сорвался, когда его ладонь накрыла мою грудь через тонкую ткань бюстгальтера. – Боже…

Он приподнял меня, усаживая к себе на колени, так что я оказалась верхом на нем, ощущая его возбуждение. Мои бедра инстинктивно двинулись вперед, и он зарычал – низко, хрипло, почти по-звериному. Его губы снова нашли мои, целуя с такой страстью, что перехватывало дыхание. Я извивалась на его коленях, растворяясь в ощущениях, забывая о всех вопросах, о всех сомнениях – в этот момент существовало только его тело и мое отчаянное желание.

Внезапно он остановился, тяжело дыша, и отстранил меня – совсем немного, но достаточно, чтобы я могла увидеть его лицо. В его глазах горел огонь, от которого всё внутри меня плавилось, но там же было и что-то еще – боль, вина, страх.

– Должны, – перебила я, намеренно двигая бедрами, наслаждаясь его судорожным вздохом. – Мы муж и жена, Вадим. Мы любим друг друга. – Я медленно расстегнула верхнюю пуговицу блузки, не разрывая зрительного контакта. – Чего ты боишься?

Он проследил взглядом движение моих пальцев, и зрачки его расширились, почти полностью поглотив радужку. Его рука поднялась, накрыла мою, останавливая.

– Я боюсь потерять тебя, – сказал он, и в его глазах я увидела такую обнаженную боль, что на секунду забыла, как дышать. – Снова.

Снова? Что он имел в виду? Когда он терял меня раньше? Но прежде чем вопрос сорвался с губ, его рука скользнула за мою шею, притягивая для нового поцелуя – глубокого, влажного, посылающего волны жара прямо между ног. И все вопросы испарились, смытые волной желания, такого мощного, что оно ощущалось как физическая боль.

– Тогда не теряй, – прошептала я, прикусывая его нижнюю губу. – Возьми меня. Прямо здесь.

Что-то вспыхнуло в его глазах – темное, первобытное, почти пугающее. Его руки сжались на моей талии с силой, от которой перехватило дыхание. Он поднялся с дивана одним плавным движением, не отпуская меня, так что мои ноги обвились вокруг его талии. Я чувствовала его эрекцию сквозь ткань джинсов – твердую, пульсирующую, идеально прижимающуюся к самому жаждущему месту.

– Не здесь, – выдохнул он мне в шею, двигаясь к лестнице. – Дети могут спуститься.

Каждый шаг на лестнице посылал новую волну удовольствия сквозь меня, когда его твердость терлась о мою чувствительную плоть. Я зарылась лицом в его шею, вдыхая запах – терпкий, мужской, возбуждающий. Мой язык скользнул по его коже, пробуя на вкус, и он задрожал, крепче сжимая меня в руках.

Дверь спальни захлопнулась за нами, и мир сузился до этой комнаты, до этой постели, до этого мужчины, который опустил меня на кровать с такой нежностью, которая контрастировала с диким голодом в его глазах.

– Уверена? – спросил он, нависая надо мной, его глаза потемнели до почти черного.

В ответ я потянулась и расстегнула оставшиеся пуговицы блузки, медленно, дразняще, наслаждаясь тем, как его взгляд следовал за каждым движением. Сбросила ее с плеч, оставаясь в кружевном бюстгальтере, который больше обнажал, чем скрывал.

– Никогда не была так уверена, – прошептала я, откидываясь на подушки, приглашая его взглядом.

Он опустился на меня, его вес – идеальный, возбуждающий – прижал к матрасу. Его губы прокладывали обжигающую дорожку от моих губ к шее, к ключицам, к верхней границе бюстгальтера. Умелые пальцы скользнули за спину, расстегнули застежку одним движением, и кружево соскользнуло, обнажая грудь.

– Боже, Света, – выдохнул он, глядя на меня с таким восхищением, с таким откровенным вожделением, что мое тело вспыхнуло от желания. – Ты прекрасна. Всегда была.

Его губы накрыли мой сосок, и я выгнулась навстречу, не сдерживая стон. Язык кружил вокруг чувствительной вершинки, посылая электрические разряды прямо между бедер. Я вцепилась в его волосы, направляя, требуя большего. Моё тело помнило его, помнило, что ему нравится, что заставляет его терять контроль.

Его рука скользнула под резинку моих брюк, затем ниже, находя влажное тепло, и я ахнула, когда его пальцы коснулись самой чувствительной точки.

– Так мокро, – пробормотал он, улыбаясь против моей кожи. – Всегда для меня такая готовая.

– Только для тебя, – выдохнула я, двигая бедрами навстречу его пальцам. – Всегда только для тебя.

В его глазах мелькнуло что-то – вина? боль? – но оно исчезло так быстро, что я не была уверена, не показалось ли мне. Я потянулась к пуговице его джинсов, расстегивая, нетерпеливо тянув вниз молнию. Его эрекция пульсировала под моей ладонью, твердая, горячая даже сквозь ткань.

– Хочу тебя, – прошептала я, глядя ему в глаза. – Всего тебя. Сейчас.

Мы лихорадочно избавлялись от оставшейся одежды, прикасаясь, целуя каждый новый обнажившийся участок кожи. Когда он наконец навис надо мной, полностью обнаженный, я не могла насытиться видом его тела – знакомого и нового одновременно. Мышцы, которых я не помнила, шрам на боку, которого раньше не было. Мое тело тоже изменилось – родинка на бедре, которую он долго рассматривал, проводя по ней кончиками пальцев.

– Я помню это тело, – прошептал он, благоговейно касаясь меня. – Каждую линию, каждый изгиб. Но что-то новое…

– Тогда напомни мне, – попросила я, раздвигая ноги шире, приглашая, – как мы были вместе.

Он опустился между моих бедер, прижимаясь горячей плотью к моему входу, но не проникая. Его взгляд впился в мой – в нем плескалось такое обожание, такая сырая потребность, что у меня перехватило дыхание.

– Я никогда не переставал любить тебя, – сказал он тихо, и в этот момент толкнулся вперед, заполняя меня одним мощным движением.

Я закричала от острого удовольствия, такого интенсивного, что на глазах выступили слезы. Он замер, давая мне время привыкнуть, и я чувствовала, как он пульсирует внутри, идеально растягивая, идеально заполняя.

– Двигайся, – взмолилась я, обхватывая его ногами за талию, притягивая глубже. – Пожалуйста, Вадим…

Он начал двигаться – сначала медленно, с мучительной нежностью, затем всё быстрее, жестче, отзываясь на мои стоны, на мои мольбы о большем. Я растворялась в ощущениях, в чистом, неистовом удовольствии, которое нарастало с каждым толчком. Его рука скользнула между нашими телами, находя пульсирующий центр моего наслаждения, и я почувствовала, как всё внутри сжимается, натягивается до предела.

– Смотри на меня, – потребовал он хрипло. – Хочу видеть твои глаза, когда ты кончишь.

И я смотрела – в его зрачки, расширенные от страсти, в душу, обнаженную в момент наивысшей близости. И когда наслаждение наконец накрыло меня волной, я не отвела взгляд – даже когда мое тело содрогалось, даже когда я кричала его имя, даже когда он последовал за мной, изливаясь глубоко внутри с гортанным стоном.

Мы лежали после, переплетенные, потные, задыхающиеся, и я чувствовала его сердцебиение напротив моего – быстрое, сильное, синхронное. Его пальцы лениво чертили узоры на моей коже, а губы прижимались к виску.

– Я скучал по тебе, – прошептал он так тихо, что я едва расслышала. – Каждую чертову минуту скучал.

И в этот момент я поняла, что какими бы ни были эти пятнадцать лет, какие бы тайны ни скрывались в пустотах моей памяти, какую бы боль ни причинила нам жизнь, – я всё ещё любила этого мужчину. Любила с отчаянием, с надеждой, с верой, что каким-то образом, вопреки всему, мы найдём путь обратно друг к другу.

Но где-то глубоко внутри меня жил страх – тихий, настойчивый, неумолимый. Страх, что когда правда наконец выйдет наружу, она может оказаться разрушительнее любой лжи. И пока я лежала в его объятиях, такая удовлетворенная, такая целостная, этот страх был единственной тенью в моем счастье.