Глава 20

Я видела, как девушка торопливо исчезает из моего поля зрения, как вдалеке мелькает её фигура. Стало совершенно очевидно, что то, что было у неё с моим мужем — это не про «один раз оступился». Это было много-много раз. За моей спиной. Пока я ни о чём не подозревала.

Но не это было самым болезненным. Не сама измена — она уже случилась, уже разорвала всё, что можно было разорвать. Почему именно эта новость о чужой беременности так безжалостно размазала меня?

Да потому что я тоже очень хотела ребёнка…

О мечтала о большой семье и совершенно не собиралась останавливаться на одной дочке. Миленочка выросла так быстро, почти стремительно… Я не успела насладиться этой чудесной младенческой порой. Я ловила себя на том, что задерживаюсь у витрин с детской одеждой, что слишком долго смотрю на коляски, что улыбаюсь чужим младенцам, мечтая о таком же миленьком пухляше.

Но каждый раз у мужа находилась причина подождать.

Не то время. Не то место. Вот сейчас закончим ремонт. Вот сменим машину. Вот встанет бизнес. Вот Милена подрастёт. Вот сейчас кризис. Вот потом, чуть позже, обязательно...

А потом, когда наконец настали «подходящие» времена, у нас ничего не получилось.

Разочарование было слишком сильным. Мы перестали говорить об этом вслух — сначала из осторожности, потом из усталости, а потом просто потому, что между нами стало слишком много других тем и слишком мало настоящего семейного тепла.

Мы не стали бороться. Просто сконцентрировали всё своё внимание, все свои надежды и чаяния на одной дочке — чем едва не разрушили её судьбу.

А вот у этой девицы получилось всё легко и быстро. Без планов, без ожиданий. Всё то, что мы годами откладывали, рационализировали, случилось так просто и легко, возможно, прямо на заднем сидении этой самой машины.

Я сидела так несколько минут — или часов, я не знаю. Время потеряло форму. Потом как-то смогла собраться — выбраться из машины, дойти до подъезда. Ноги двигались автоматически, будто это была не я, а чьё-то чужое тело, послушно выполняющее заданную программу. В голове было пусто и одновременно слишком много всего, чтобы уложить это в слова.

Квартира встретила меня тишиной. Гулкой, напряжённой. Я сразу поняла — Алексея здесь нет. Его присутствие всегда ощущалось, даже когда он молчал, даже когда мы не разговаривали. Сейчас же пространство было чужим, холодным, будто он уже вычеркнул себя из этих стен.

Я прошла в гостиную, потом на кухню. И только там заметила белый прямоугольник бумаги на столе. Я взяла её дрожащими пальцами и прочитала всего несколько строк.

«Юля. Завтра в 11:00 встреча с адвокатом. Все вопросы будем решать там».

Я медленно опустилась на стул, сложила записку пополам и вдруг ясно, до боли чётко поняла: дальше будет совсем другая жизнь. Какой она будет, мне сейчас, увы, не дано предугадать.

В этот момент я услышала, как щёлкнул замок. Дверь распахнулась и в квартиру влетела Милена, взволнованная, перевозбуждённая. Глаза у неё горели. Тем самым светом, который невозможно сыграть, невозможно изобразить ради чьего-то одобрения. Это был азарт. Радость. Ощущение совпадения с самой собой.

— Мам! — выдохнула она, сбрасывая туфли на пол. — Ты не представляешь… это было что-то невероятное!

Она говорила быстро, взахлёб, перескакивая с одного на другое, путаясь в словах, размахивая руками. Про аудиторию, где было душно и пахло краской. Про преподавательницу с фиолетовыми прядями, которая смотрела так внимательно, будто видела её насквозь. Про задание, от которого у Милены сначала дрожали пальцы, а потом вдруг стало спокойно, потому что «мам, я точно знала, что делать, я прямо видела это в своей голове».

Я смотрела на неё и чувствовала, как что-то внутри меня медленно, болезненно оттаивает.

— Я так волновалась, — продолжала она, — а потом вдруг поняла, что мне вообще не страшно. Представляешь? Мне не хотелось, чтобы это заканчивалось. Мне хотелось ещё!

Я шагнула к ней и обняла — резко, крепко, будто боялась, что она исчезнет, если я этого не сделаю. Милена на секунду замолчала, удивлённая, потом обняла меня в ответ, прижалась щекой к моему плечу.

И в этот момент я окончательно поняла: вот оно. Вот то, ради чего люди идут наперекор, ругаются, ошибаются, разочаровывают родителей и пугают их до смерти. Потому что нельзя не идти туда, где у тебя так горят глаза. Потому что, если тебя туда не пустят — ты всё равно будешь туда смотреть всю свою жизнь.

— Мам, — тихо сказала она, уже спокойнее, — чтобы там дальше ни вышло… Спасибо, что ты сегодня не стала меня останавливать.

Я закрыла глаза. Мне не хотелось признаваться ей в своём постыдном поступке — как я собиралась сломать ей жизнь, искренне думая, что спасаю. И я сказала только:

— Я горжусь тобой.

И это была правда.

— Пойдём, — сказала я, наконец отстраняясь, потому что почувствовала, как предательски дрожат мои пальцы. — Давай я налью чаю, и ты мне всё-всё расскажешь.

Мне нужно было чем-то занять руки и голову, которая раскалывалась от событий прошедшего дня. По мне словно прошёл ураган: неожиданная встреча с Максимом и наш тяжёлый разговор, который взбаламутил слишком многое во мне, мой нелепый побег от него и вспышка ревности, которую я не имела права чувствовать. Потом запрыгнувшая в машину Евгения с её нелепым бантиком, и в конце, словно вишенка на торте, записка от Алексея — сухая, деловая, окончательная.

Я слушала Милену, кивала, задавала вопросы, улыбалась в нужных местах, и одновременно внутри меня клубилась пустота. Я не могла не думать о завтрашнем дне так, как думают о приговоре. Я не знала, что меня ждёт. Я не знала, кем проснусь завтра.

Но в этот момент напротив меня сидела Милена с горящими глазами. И я вдруг поняла, что, как бы ни было страшно, как бы ни было пусто, этого у меня никто не отнимет. Моя любимая девочка — моё будущее.

Милена обхватила кружку ладонями и наконец замолчала, переводя дыхание. Потом огляделась по сторонам и как будто только сейчас вспомнила:

— А где папа?

— У папы много работы, — сказала я спокойно. — Возможно, он задержится. А может и совсем не придёт…

Я не хотела ничего ей рассказывать. Не сейчас. Не сегодня. Не в этот день, который и так был для неё слишком важным и волнительным.

Она кивнула и после короткой паузы тихо спросила:

— А как думаешь… он сильно будет против?

Я посмотрела на неё — на мою взрослую девочку, которая вдруг снова стала маленькой и уязвимой — и честно ответила:

— Наверное, будет.

Она напряглась, и я поспешила продолжить:

— Но я тебя поддержу. Обещаю тебе…

Милена вскочила, обошла стол и обняла меня так крепко, что у меня перехватило дыхание.

— Спасибо, мам, — сказала она глухо.

Я обняла её в ответ и подумала, что, возможно, именно это и есть единственное, в чём я сейчас уверена — что бы ни ждало меня завтра, я всегда буду на её стороне.