Глава 13

«К сожалению.»

Эти слова бьют больнее любых обвинений Андрея.

Я смотрю на женщину, которая родила меня, вырастила и не узнаю её. Передо мной чужой человек с мамиными чертами лица. С мамиными глазами, которые сейчас смотрят сквозь меня, словно я пустое место.

— Расскажите о характере вашей дочери, — чуть не зевая говорит судья.

Ей скучно. Вижу это по тому, как она машинально перебирает бумаги, как поглядывает на часы. У неё таких дел целая стопка была до и будет после нас. Мы для неё очередная строчка в отчёте, галочка в графе «рассмотрено».

— Ира всегда была сложным ребенком. Упрямая, своевольная, не терпящая возражений, — голос ровный, отрепетированный. Сколько раз она повторяла эти слова перед зеркалом? — Я предупреждала Андрея перед свадьбой, но он был влюблён… — снова откашливается. — Бедный мальчик, он святой, что терпел её столько лет.

Каждое слово медленный, мучительный удар, от которого внутри всё переворачивается. Я сижу, вцепившись в подлокотники кресла так сильно, что белеют костяшки пальцев, и не могу поверить в происходящее.

— А что вы можете сказать о её поведении в семье? — судья лениво протирает очки.

Она уже всё решила, это видно по скучающему выражению лица. Теперь просто хочет удостовериться в своей правоте. Хотя ей и так уже всё понятно бедный обманутый муж и стерва-жена. Классика жанра. Куда уж очевиднее…

Мама выпрямляет спину. Делает паузу — театральную, выверенную до секунды.

— Она всегда ставила работу выше семьи. Андрей мечтал о большой семье, хотел ещё детей. Много! Пятерых минимум! — в голосе появляются нотки сочувствия к «бедному мальчику». — А она… Она сделала аборт, не сказав ему. Тайком.

— Это ложь! Мама, как ты можешь⁈ — срываюсь на крик. Голос чужой — высокий, истеричный. Именно такой, каким они хотят меня представить.

— Госпожа Демченко, сядьте! — рявкает судья, постукивая молотком. Её скука мгновенно сменяется раздражением. — Ещё одна выходка, и я удалю вас из зала!

Ноги подкашиваются. Опускаюсь обратно в кресло, чувствуя, как дрожат руки. Адвокат кладёт ладонь мне на плечо. Молчи. Терпи. Не давай им повода.

— Это было десять лет назад, — продолжает мама, не глядя на меня. Смотрит в пространство над моей головой, словно там написан текст, который она зачитывает. — Она забеременела, но сказала, что карьера важнее. Сделала аборт и соврала Андрею, что был выкидыш. Я случайно узнала, увидела документы из клиники.

Зал замирает. Я чувствую на себе десятки взглядов. Осуждающих, брезгливых, любопытных.

Я чувствую, как время крутит стрелки обратно, возвращая меня в прошлое.

По нам ударил кризис. Рубль падает, инвесторы в панике выводят деньги, компания на грани банкротства. Сплю по три часа, питаюсь кофе и бутербродами, забываю, какой день недели. Я теряю вес, перестаю спать, живу на адреналине и силе воли.

Я узнала, что была беременна, только когда меня забрала скорая с кровотечением.

Пока мы доехали до больницы, спасать уже было некого.

— Мама, — мой голос срывается. Слёзы жгут глаза, но я не позволяю им пролиться. Не здесь. Не перед ними. — Зачем ты это делаешь?

Она, наконец, смотрит на меня. Прямо в глаза. И в этом взгляде нет ничего. Пустота. Будто смотрит не на дочь, а на постороннего человека. Даже не человека. Неприятное насекомое, которое случайно встретилось на пути.

— Я говорю правду, Ира. Пора тебе за неё ответить.

Остальное проходит как в тумане. Свидетели сменяют друг друга. Бывшая домработница рассказывает о моих «истериках». Водитель Андрея говорит о том, как я «унижала мужа при подчинённых». Рассказывает случай, которого не было, но который звучит так убедительно, что журналисты в зале строчат в блокнотах, не поднимая головы. Даже наш семейный врач даёт показания о моей «эмоциональной нестабильности».

Сколько им заплатили? Десять тысяч? Пятьдесят? Сто? У каждого своя цена. Даже у материнской любви, оказывается, есть ценник.

Андрей сидит с лицом страдальца. Галстук ослаблен, под глазами тени. Иногда тяжело вздыхает, качает головой, прикрывает лицо рукой.

Когда наши взгляды случайно встречаются, в его глазах на секунду мелькает торжество. Быстро, почти незаметно, но я успеваю увидеть. Он выигрывает, и он это знает.

К концу заседания я чувствую себя выжатой как лимон. Выпотрошенной. Опустошённой. Каждая клеточка тела болит от напряжения, от необходимости сидеть прямо, держать лицо, не показывать, как больно. Виски пульсируют, в горле ком, руки ледяные, несмотря на духоту в зале.

Судья откладывает решение на следующую неделю, но я уже знаю приговор. Вижу его в её равнодушных глазах, в брезгливой складке у рта. Андрей добился своего. В глазах общественности я теперь истеричная стерва, которая довела бедного мужа до измены. Холодная карьеристка, убившая собственного ребёнка ради работы. Монстр в юбке.

Разыгранный как по нотам спектакль получает свои овации.

Выхожу из здания суда — и попадаю в ад. Вспышки камер бьют по глазам, ослепляют. Журналисты набрасываются, как стая голодных псов, суют микрофоны прямо в лицо.

Борис Львович и охрана пробивают дорогу к машине.

Падаю на заднее сиденье и сразу же попадаю в объятия Максима.

Он здесь. Ждал меня.

Сильные руки подхватывают меня, притягивают ближе. Он без слов усаживает меня к себе на колени, и я даже не сопротивляюсь. Наоборот, вжимаюсь в его широкую грудь, как маленькая испуганная девочка.

Его рубашка пахнет дорогим парфюмом и чем-то неуловимо мужским, надёжным. Домом пахнет. Силой. Не разрушительной, а созидающей.

И я ломаюсь. Рыдаю, уткнувшись лицом ему в плечо, пачкая идеально белую ткань рубашки тушью и слезами. Плачу так, как не плакала годами. Всхлипывая, задыхаясь, содрогаясь всем телом.

Водитель трогается, оставляя позади толпу репортёров.

Максим обнимает меня крепче, и я чувствую себя защищённой. Впервые за эти бесконечные месяцы.

Его горячие ладони гладят по спине. Медленно, успокаивающе, от лопаток до поясницы и обратно.

Ничего не говорит. Не утешает дурацкими фразами вроде «всё будет хорошо». Просто держит, позволяя выплакаться, выпустить всю боль, весь страх, всё отчаяние.

Постепенно рыдания стихают, превращаются в тихие всхлипы. Максим достаёт платок, осторожно вытирает мои щёки. Его прикосновения невесомые, бережные, словно я сделана из хрусталя.

— Тише, малышка, — шепчет он, и от этого ласкового слова снова подступают слёзы. — Я здесь. Я с тобой.

Поднимаю голову, встречаюсь с ним взглядом. В его тёмных глазах злость. Нет, ярость. Но не на меня. За меня. И ещё что-то… Что-то тёплое, заботливое, отчего в груди разливается непривычное тепло.

Телефон жужжит, не переставая. Сообщения, звонки, уведомления — весь мир хочет получить кусочек моей боли. Но я открываю всего одно сообщение от Бориса Львовича.

«Посмотрите новости. Ваш муж даёт большое интервью.»

Дрожащими пальцами перехожу по ссылке, и видео оживает. На экране Андрей в студии популярного ток-шоу.

— Я не хочу очернять Ирину, — говорит он ведущей, и в голосе столько фальшивого благородства, что тошнит. — Она мать моего ребёнка, женщина, которую я когда-то сам выбрал и полюбил. Но правда в том, что наш брак был адом задолго до… Моей ошибки. — Пауза, опущенный взгляд, сжатые в кулаки руки. Оскар ему за эту игру. — Постоянный контроль, подозрения, обвинения… Я искал тепла на стороне, потому что дома его не было.

— Но ведь она узнала об измене только недавно? — уточняет ведущая.

Умница. Хоть кто-то задаёт правильные вопросы.

— Она создала атмосферу, в которой я задыхался, — отвечает невпопад, ловко уходя от прямого ответа. — Работа всегда была для неё важнее семьи. Знаете, она даже не помнила дату нашей свадьбы. Всегда путала число.

Ложь. Гнусная, мерзкая ложь, от которой внутри всё скручивается в тугой узел. Я помнила. Это он забывал. Каждый год. А я напоминала, заказывала столик в ресторане, покупала подарки…

— Вот мразь, — Максим резко забирает у меня телефон и отбрасывает его на соседнее сиденье. Мышцы на его челюсти играют от едва сдерживаемой злости. — Хватит это смотреть.

Его рука ложится мне на затылок, пальцы зарываются в волосы. Притягивает обратно к себе, заставляя снова уткнуться ему в грудь.

— Я сделаю всё, чтобы этот ублюдок заплатил за всё происходящее, — говорит он, и в голосе сталь. — Слышишь меня? Всё. Он пожалеет, что родился на свет.

И я верю. Потому что в его голосе нет пустых обещаний — только холодная решимость.

Закрываю глаза, позволяя себе полностью расслабиться в крепких объятиях. Щека прижата к его груди, под ухом мерно бьётся сердце. Его руки обнимают меня, создавая кокон безопасности, непробиваемый щит от всего мира.

Здесь, в этом маленьком пространстве на заднем сиденье автомобиля, меня не достанут ни ложь Андрея, ни предательство матери, ни грязь журналистов.

Максим что-то тихо говорит водителю, потом его рука снова возвращается на мою спину, чертит успокаивающие круги. От его прикосновений по телу разливается тепло, прогоняя ледяной холод, поселившийся внутри.

Завтра будет новый день. Новые битвы, новые удары, новая боль. Но сейчас… Сейчас я позволяю себе быть слабой. Позволяю себе принять заботу, защиту, тепло.

Даже если весь мир отвернётся от меня, я выстою.

Потому что я не одна.