Глава 47 · «Донна Роза, я старый солдат…»

А знаешь, все еще будет,

Южный ветер еще подует

И весну еще наколдует,

И память перелистает,

И встретиться нас заставит,

И встретиться нас заставит,

И еще, меня на рассвете

Губы твои разбудят.

В. Тушнова «А знаешь, все еще будет»

Собираясь утром в понедельник на работу, сооружая на голове монументальную башню из локонов и поглядывая на телефон, который все выходные пестрел сообщениями как от новых знакомых со столичной конференции, так и от старых приятелей Тарасова, вспомнила, как занятно пообщалась-таки с Людмилой Васильевной, еще находясь в поезде, возвращаясь из столицы.

Бывшая начальница позвонила сама вечером в пятницу, натурально ухахатываясь:

— Танюша, роковая ты красотка. В Комитете в среду такой был цирк, не поверишь. К нашему новому начальнику Управления явился вроде как давний друг юности. А так как официальное назначение руководства у нас прошло буквально пару дней назад, то ремонт в кабинете еще не сделали. Там до сих пор, как ты помнишь: золото, пурпур, куча зелени, ну и «фото-иконостас» с различных мероприятий по всем свободным стенам.

Да, тот парад тщеславия прежнего начальника я помнила хорошо, потому что даже у меня в архиве были кадры из этого кабинета на фоне стены, украшенной в том числе и двумя моими фотографиями. С какого-то праздника, где мне по случаю вручали грамоту и некую хрустальную звезду из серии: «Экономист года».

— Так вот, явился весь из себя импозантный такой седой интересный мужик, в приличном. Наш ему обрадовался вроде: хлеб-соль, сколько лет, сколько зим, Саша, дорогой, давай по кофейку… и нас из кабинета выпроваживает. А гость вдоль ряда этих рамочек идет, рассматривает, а потом, как завопит: «Вот она! Кто? Где найти?», — моя золотая начальница веселилась от души.

А мне как-то нехорошо стало, так что я только нервно угукнула.

Бывшая руководительница же заливалась соловьем:

— Наш сразу подскочил, глянул на фото и давай довольно так рассказывать. Ну, про тебя. Хорошо хоть вспомнил, что ты после развода фамилию сменила. Начал-то: Тарасова Татьяна Ивановна, ответственный специалист, вежливая, внимательная. Короче, дама, прекрасная во всех отношениях. Потом спохватился, исправился: «Кузнецова она теперь».

При этих словах у меня внутри все так начало тихонько… булькать.

— И чем дело кончилось? — уточнила на всякий случай, а то мало ли еще какой нюанс всплывет.

— Ну, я сказала, куда ты ушла от нас, а он с лица спал и все на фото кивал да про цвет волос спрашивал. А наш-то главный сплетник не удержался, конечно. Так и сказал: «Татьяна Ивановна, когда с мужем развелась весной, тогда и перекрасилась», — Людмила Васильевна вздохнула, потому как нового главу Управления за длинный язык сильно не любила.

И я вот очень в этот момент ее мнение разделяла.

Значит, Вишневицкий теперь в курсе, что его февральская «огонь-девица» из Москвы, это я и есть.

Ну, да и пофиг. А явится намекать мне на что-нибудь, будет послан следом за Бунами. Обоими. Далече.

Пока я приободряла себя изо всех сил, выяснилось, что это не все новости. Второе известие оказалось практически сенсацией:

— А ещё вот именно сегодня случайно узнала, что твоего бывшего мужа вместе с нашим бывшим главой Управления загребли по новой.

Вот это поворот.

Вот это супер-новость!

Людмила Васильевна, понизив голос, поделилась, очевидно, сплетнями:

— Говорят, вскрылись какие-то неизвестные следствию доселе факты, так что у СК появились новые доказательства. В целом, слухи пошли, что на этот раз неуважаемые господа все ж таки сядут.

Тогда, положив трубку и устраиваясь спать в своем вагоне СВ, мчавшем в Петербург, фыркнула:

— Эх, вот сели бы, а? Подальше и подольше. Было бы хорошо.

Да, вот такая я злая.

А ещё по-прежнему записываю.

Мнение это, всесторонне обдумав ситуацию за выходные, не изменила: пусть Тарасов сидит где-нибудь подальше от меня и под присмотром.

Мужиков, с неведомыми тараканами в башке, вокруг развелось как-то слишком уж… много. Пора и проредить поголовье.

Яркий представитель означенного вида: «Мужик седовласый, начальствующий» нарисовался на моем пороге с корзинкой ягод в форме сердца практически в обед.

Вишневицкий в черном с проблеском костюме от Армани, белой, накрахмаленной рубашке и при алом галстуке, мурлыча: «Так годы скучны без права любви…», водворился в кабинет. А потом под моим скептичным взглядом вздрогнул и, водрузив на стол клубничное сердце… бухнулся на колени:

— Государыня, не вели казнить раба божьего и… твоего. Позволь слово молвить…

Цирк.

Поморщилась выразительно.

— Был не прав. Прости. Психанул. Протупил. Не думал, что давняя грязная история с бывшей женой так меня накроет.

А я смотрела и не могла понять: его выгнать совсем, попросить не вытирать мне здесь своими фирменными штанами паркет или досмотреть представление до конца, как есть?

Фыркнула и решила: сам пришел, сам позорится. Взрослый вроде бы мужик. Это его выбор.

Посмотрю, послушаю.

— Танечка, прости самоуверенного идиота. Не люблю говорить об этом, тяжелое брачное прошлое никого не красит. Сам дурак. Думал, что юношеская любовь важнее денег, а когда молодая жена ушла к моему начальнику, ну, решил: ну их к лешему, все эти чувства. Да и отношения с женщинами я давно серьезные не заводил… и не планировал, — Александр подхватил мою руку, поднес ладонь к своей щеке, прижал.

И на меня посмотрел так покаянно, но с вызовом:

— А тут ты… смутила покой, чертовка, еще зимой. Искал, маялся. Все пустое. Вроде только к лету попустило, как хлоп — и нате вам. Снова. Такая же, но другая. Огненная, манящая… как долбануло!

Вздрогнула, когда вспомнила, где мы с ним столкнулись в Петербурге лицом к лицу летом. И в какой компании. А он потерся носом и выдохнул в раскрытую ладонь:

— Я ведь «Мишеньке» завидовал, не представляешь как. И злился на тебя из-за твоего выбора.

Тут не удержалась, хихикнула:

— Да, не так чтобы я особенно выбирала. Миша действительно сам прибился, ну, натурально, прилип.

— Вот видишь: он прибился, а я не успел, — Саша криво усмехнулся и поцеловал пальцы. — Прости, Танюша, прости, милая. Я дома к каждой встрече с тобой готовлюсь, речь пишу, а стоит только увидеть: все из башки напрочь вылетает. А ты же знатная королевская кобра, как скажешь чего, так у меня мозг выносит, а все остальное… ну, на тебя реагирует. Вот я и лажаю постоянно с тобой рядом.

Мне, наверно, это должно льстить?

Но я почему-то поняла это так: я такая шикарная, что он рядом со мной ни о чем думать не может, все об одном у него волнения.

Да, и мне тут сразу вспомнилось, как летом, при первом столкновении с Сашей в офисе нос к носу я себя мысленно успокаивала…

Ведь было дело?

Я тогда, как заговор про себя бормотала: «Он, возможно, помнит маленькое черное платье, парадную укладку на русых волосах и полный вечерний макияж. А сейчас на мне изумрудный брючный костюм, элегантная ракушка из огненно-рыжих волос, сдержанный рабочий „мейк“ и фамильные украшения бабули из старой, зеленой бирюзы в золоте. Фиг он меня узнает».

Ну, он и не узнал, хотя… были знаки.

Посмотрела на Александра внимательно и серьезно, потому как по его вине мне было больно и обидно, да.

— Я не поняла, чем заслужила твой наезд. Зря явилась побеспокоиться о здоровье?

О! Засверкал глазами и… полыхнул ушами:

— Ты — моя спасительница, а я полудурок, который так перепсиховал, что в собственном доме чувствовал себя как на первом в жизни свидании с барышней мечты. А потом чертово наследие прошлого брака накрыло… тригернуло «потерянное время». Прости, милая. Я, когда очухался да понял, что сказал, побежал тебя искать…

Побежал он, да, представляю…

— Докуда дополз?

Не думала, что можно сильнее алеть ушами и шеей.

Молчал долго, но мне-то было интересно:

— До дверей-то входных добрался?

Так-то он был объективно неплох, но для прогулок не годился.

— «Скорая» увезла с остановки у дома.

Обалдеть.

Ведь и правда — полудурок.

Но высказаться я не успела, Саша сжал в ладонях обе мои руки и, по-прежнему стоя передо мной, сидящей в кресле, на коленях, удивил:

— Мое здоровье ты поправила, да хрен с ним. Самое острое состояние сняла, а в больнице? Там я старался побыстрее на ноги встать, чтобы бежать к тебе, да прощения просить. Но вот что хотел сказать, пока не забыл: вопрос с твоим бывшим мужем на ближайшее время актуальность потерял. За свободу запросили пятнадцать миллионов, а у него в настоящий момент таких средств нет. Так что он там для смягчения, конечно, что-то занёс, но в любом случае штраф впаяют, и лет пять на поселение валить лес Алексей Петрович отправится.

Вздрогнула.

Он-то откуда про Тарасова узнал вообще?

— Как так?

— Да слухами земля полнится. Чуть разведал, кому он там сильно нагадил в свое время, а у них нашлось на него кое-что интересное. Ты же понимаешь, что наши правоохранительные органы высоко ценят добровольное сотрудничество и всяческую помощь? Ну, так я немного поспособствовал торжеству правосудия.

Улыбнулась ему: ведь сама уже не чаяла добром с Тарасовым распрощаться, а светить «ароматической» заначкой очень не хотела.

То есть тут Саша оказался молодец.

Надо похвалить, что ли?

— Это ты вроде как со всех сторон молодец?

Вишневицкий облизал меня теплым, ласковым взглядом:

— О, я старался, но это ты еще не представляешь, насколько «со всех»…

И на вопрос в моих глазах, Александр Федорович устроился на тумбочке около стола, прихватил снова мою ладонь, начал целовать пальцы и мурлыкать:

— Я тут, в субботу прошедшую, со старым Буном в Москве коньячку тяпнул. Вальтер Максимилианович «сильно сокрушаются». Прямо так и сказал, мол «грусть-тоска его снедает», но тебя он очень хорошо понимает, ибо, будучи в здравом уме, связываться с его внуком не рискнёт никто.

— А с сыном? — хмыкнула, не утерпела.

Вишневицкий взвился фейерверком:

— Гена, скотина? Подкатывал, да, Танечка?

Пожала плечами, а чего тут скажешь? Что я сама Генриха прекрасно послала?

Саша прислонился к столу, потянул меня из кресла и, поднеся к губам обе мои кисти, поцеловал, прижавшись после лицом.

А когда я попробовала забрать руки обратно, не пустил. Сгреб в охапку, прижал крепко и, прижавшись лбом к моему, заговорил. Медленно и четко проговаривая каждое слово:

— Танюш, может, я и старый идиот, и образование у меня такое, техническое, не сильно социальное. Ну и опыт работы все больше с медведями в тайге или с волками там же, но для меня ты — идеальная женщина. Позволь ухаживать? Разреши показать, как важна. Прошу шанс и возможность доказать мои серьезные намерения…

Ну, поцелуй получился, серьезный, конечно.

А когда дышать стало решительно нечем, Александр Федорович чуть отстранился, перехватил меня, спеленал в объятьях и, переместившись к входной двери, зашептал:

— Да, понимаю, что немолод, что с головой, оказывается, ну, сложность. Но, Танечка моя ненаглядная, все сделаю, чтобы счастливой была. Помнишь про дом? Присмотрел место шикарное, если одобришь, построим тебе настоящий терем. Как для Единственной Государыни моего сердца…

Тут я захихикала, потому что в моем понимании «Государыня» всегда была рыбка.

Эх, вечно я забываю, что мужик — это все же больше про действия, а не про помурчать, поэтому Вишневицкий, привалившись спиной к двери и прижав меня здоровенными лапами к себе, принялся опять целовать, попутно соблазняя проектами домов с теплыми полами, огромной кроватью в спальне с видом на Залив. Ну и вечерними посиделками на террасе…

Я задумалась.

А делать это в руках заинтересованного мужчины, ну, опасно…

Как натуральный зверь, Медведь почуял слабость и стал напирать. Кроме поцелуев и дома с садом, предложил:

— В отпуск будем выезжать, куда захочешь: к морю, в горы. Страна-то большая, да и мир все еще велик.

Фыркнула, вспомнив вояж в Индию, но тут же в голове замелькали кадры из Катюшкиного приветственного бразильского видео.

Да, мир огромен, и в несколько мест выбраться точно придется.

А тут вон какая компания нашлась…

— А еще, — нежно гладя по спине и целуя в висок, продолжал приводить аргументы «за» Саша, — я буду рядом. Всегда. И все поймут, что хоть ты и невероятная умница и красавица, но надо убрать руки, а то можно легко протянуть ноги. И Буны больше не станут ожидать, что ты примеришь их фамилию…

Это, конечно, хм, сомнительный плюс, да.

— Позволь, моя дорогая, позволь беречь и заботиться о тебе, — осторожно изъяв шпильки из высокой прически-башни и массируя голову, урчал Саша. — Я не умею, никогда не пробовал, да и не хотел… но научусь. Для нашего будущего вместе.

Добравшись с поглаживаниями до шеи и ключиц, Александр Федорович сбил мне весь критический настрой, а когда я, довольно выдохнув, чуть прикрыла глаза и уронила голову ему на грудь, внезапно шепнул:

— Ну, хочешь, давай я к мозгоправу какому схожу, может? Чтобы больше так не тупил и не косячил с тобой?

Да, буквально на подвиги понесло Вишневицкого.

А я собрала себя в кучу, подняла голову, посмотрела на него внимательно и поняла, что в руках Медведя, несмотря на всю нашу занятную историю, мне… комфортно.

И мысль мелькнула вдруг: если я точно решила, что в Москву не поеду, так, может быть, в Мариинку, в Михайловский и на СКА «Арену» есть смысл попробовать сходить в компании Саши?

— Косячить ты все равно будешь, — протянула задумчиво, — но психотерапевт не помешает…

А он?

Прижал к себе покрепче, развернулся так, что дверь теперь оказалась за моей спиной, обхватил ладонями мое лицо и чуть коснулся губ, лишь обозначая поцелуй:

— Я виноват. Признаю. Прости, любимая…

Ой-ой-ой!

Может и правда, ну?

Позволить?