Глава 4

Я прохожу на кухню, хватаю со стола нашу старую сахарницу. Советский фарфор. Ничего особо ценного, но для нас — вещица памятная. Мы перевезли её ещё из первой квартиры.

— Отдай! — кричит он, пытаясь выхватить сахарницу у меня из рук.

— Она же не соответствует твоему утонченному вкусу. Не подходи, иначе я разобью её тоже. Об твою голову.

Миша то хватает меня за руку, то отпускает, то бормочет что-то вроде: «Ну зачем так?..»

Он, кажется, вот-вот заплачет. И правда: глаза влажные, губы дрожат. Видимо, очень тяжело наблюдать, как всегда тихая, даже покорная жена превращается в ураган.

Дальше — больше. Я срываю смешной держатель для полотенец в виде лисы — его мне подарила Дашка, и Валентина Ивановна каждый раз при виде него фыркала. Забираю свой старый плед, чайные ложки, свою любимую кружку с надписью «Хватит ненависти! Пора переходить к членовредительству».

Фраза в тему как никогда раньше.

Михаил ходит за мной по пятам и причитает:

— Ну зачем ты это делаешь… Ну остановись… Мы же могли всё решить цивилизованно…

— Цивилизованно? — оборачиваюсь я к нему, сжимая в руках противень, который он никогда в жизни не смог бы даже достать из духовки. — Цивилизованно — это прислать ко мне маму с вестью о разводе? Цивилизованно — это прятаться за дверью и не открывать? Цивилизованно — это завести себе молоденькую дурочку, пока твоя жена выбирает санатории для твоего больного позвоночника⁈ Да ты понятия не имеешь, что значит это слово!

Нина вся сжалась в комочек. Мне на секунду становится ее даже жаль. Беги, милая, пока не поздно. Пока он не сказал тебе варить яйца правильным способом.

Представляете? Оказывается, есть ещё и неправильные! Я вот не знала об этом, пока не познакомилась с Валентиной Ивановной.

Наконец, мой боевой пыл начинает угасать. Три сумки и коробка с тем, что я посчитала своим, забиты под завязку. В квартире стоит такой бардак, словно здесь пронесся ураган.

В принципе, так и есть.

Михаил, совсем уже потерянный, достает мобильный телефон.

— Мам… — бормочет он в трубку. — Я не знаю, как ее выгнать? Она все ломает… Думаешь, надо позвонить в полицию?

Ага, позвони и скажи им: «Я не могу выгнать из квартиры жену, она кидается в меня и в мою любовницу вещами».

Будет очень весело послушать их реакцию. Я бы понаблюдала за этим.

Но мне и самой уже не смешно.

Я выпрямляюсь, смахиваю со лба прядь волос и смотрю на него — жалкого, растерянного, беспомощного в своем собственном доме, который без меня превратится в свинарник через неделю.

И внезапно вся злость куда-то уходит. Остается только усталость и какое-то щемящее чувство брезгливости. Я действительно опустилась до этого спектакля. А мой муж этого даже не стоит.

— Не надо никуда звонить, — говорю я тихо, но так, что Миша сразу замолкает и смотрит на меня. — Я сама уйду.

Подхватываю сумки, тащу коробку. Они тяжелые, неудобные. Одна лямка врезается в плечо. Я иду к выходу, не оглядываясь на этот муравейник, который когда-то был моим домом. Не смотрю на ошарашенную Нину. Не смотрю на Михаила, который замер с телефоном у уха.

И захлопываю дверь. Окончательно. Навсегда.

Тишина в подъезде оглушает. Сумки тянут меня к полу. Спина влажная от напряжения. А в голове стучит только одна мысль: «Ну вот и всё. А что дальше?»

А дальше — я не успокоюсь, пока не оставлю моего ненаглядного муженька ни с чем.

Я вылетаю из подъезда и перевожу дыхание. И тут из окна высовывается сухонькая старушка в кудряшках. Этакий пудель. Мария Васильевна. Существо на первый взгляд милейшее. Если не знать, какая она жуткая сплетница.

Скажи её что-то по секрету — назавтра об этом будет знать вся округа.

Волосы её стоят дыбом, глаза заспанные. Понятное дело. Услышала, что дело пахнет жареным — аж проснулась.

— Ой, Ленка, ты чего как угорелая несешься? — прищуривается Мария Васильевна. — А чего это у вас крики какие-то на этаже раздавались?

Я открываю рот, чтобы привычно отмахнуться от нее, но в голове вдруг вспыхивает мысль.

Хм, а что, если…

Делаю страдальческое лицо, словно играю в дешевом сериале:

— Вы представляете, Марь Васильевна, мой Мишка студентку в квартире зажимает. Прямо сейчас.

Старушка открывает рот.

— Правда, что ль⁈

— Ну да, — пожимаю плечами. — Я домой пришла, а он там… с ней.

— Да ты что говоришь-то! Он же образец для подражания… Преподаватель…

— Увы, все мы не безгрешны.

Соседка аж икает от удовольствия. Я прекрасно знаю, что Мария Васильевна теперь не просто расскажет — она всё это разнесёт по двору, а потом и дальше. К завтрашнему вечеру даже бабки возле соседнего магазина будут знать, что Михаил Денисович — прелюбодей и предатель.

Я поворачиваюсь, будто ничего особенного и не сказала, шагаю прочь.

Удачи ему крутить шашни со студенткой в то время, когда весь двор будет тыкать в него пальцем и шушукаться: «А, это тот самый…»

Да, это мелочно. Да, это ниже моего достоинства.

Но мне не стыдно.

Целых два дня я живу сама по себе. Начинаю привыкать к одиночеству. Знаете ли, не так уж и плохо без мужа. Никто не требует свежий суп и не возмущается, если помидоры порезаны слишком крупно.

Можно питаться макаронами и сосисками. Вкусно, между прочим.

Я даже купила ярко-рыжую подушку — просто потому что могу себе это позволить. Она ужасно кричащая и совершенно не вписывается в интерьер. Но я обожаю её.

От плана мести я не отказалась, но взяла паузу. Надо прийти в чувство. Подать на развод.

Понять, каково это — быть свободной женщиной.

Но в покое оставить меня не могут. Потому что вечером второго дня мой телефон оживает. На экране — номер, от которого закипает кровь. Валентина Ивановна. Адская гончая в теле человека.

Я беру трубку. Слушаю ее тяжелое, хриплое дыхание.

— Лена, — начинает она без всяких «здравствуй»; ее голос — как наждак по стеклу. — Ты совсем совесть потеряла? Я целых два дня ждала, что ты одумаешься.

Я продолжаю молчать. Интересно, куда она ведет.

— Миша после твоего цирка весь на нервах. Не спит, не ест. У него же давление, ты должна знать! Ему нельзя волноваться!

Так. Начало любопытное. Что дальше?

— Я требую, чтобы ты прекратила все эти выходки и оставила любые притязания на наше имущество, — продолжает она, не дождавшись моей реакции. — Ты и так получила больше, чем заслуживала. Не мешай ему жить. Уйди с миром.

«Уйди с миром». Как будто я какой-то вредитель, а не женщина, которую вышвырнули из дома.

— Я вообще-то ушла ещё два дня назад.

— Ты понимаешь, о чем я говорю. Не дура же вроде. Оставь его. Прекрати закатывать истерики. Позволь ему найти своё счастье.

— Так он вроде его уже нашел, — фыркаю я. — Или ему ещё одно счастье нужно?

— В смысле, уже нашел?..

И тут меня осеняет. Щелчок в голове. А знает ли она о том, что её сынок изменял жене со студенткой?

— Валентина Ивановна, — напевно произношу я. — Вы ведь знаете про Нину?

На том конце провода — долгая пауза.

— Про какую Нину?

Ее голос теряет всю свою напыщенность и становится просто старческим и растерянным.

Ха!

— Ну, как же, — тяну я, наслаждаясь каждым мгновением. — Молоденькая такая, хорошенькая. С которой Миша мне изменял. Они, видите ли, нашли друг друга. У них одинаковые вкусы, — добавляю ядовито.

— Что… Что ты несешь? — ее голос срывается на фальцет. — Какая студентка⁈ Зачем Мише изменять⁈

— А вы спросите у своего ненаглядного сыночка, — говорю я весело. — Он вам всё расскажет. Вы же с ним очень близки.

Я не слышу больше ни слова. Только короткий вдох — и потом гудки. Резкие, обрывистые. Моя свекровь бросила трубку.

Видимо, будет звонить сыну и уточнять, что за баба опять претендует на его тело.

Это так смешно.

Ее Мишенька, ее идеальный, безупречный сынок, ее продолжение, ее кровинушка… Он посмел завести себе другую женщину. Без ее ведома. Без ее одобрения.

А ведь она только-только избавилась от меня.

Теперь Валентина Ивановна проест Мише плешь. Будет орать, упрекать, плакать, шантажировать своим здоровьем. Она устроит ему такой скандал, по сравнению с которым мой разнос — это нежный лепет младенца.

И самое главное — его новая пассия, эта Нина, теперь навеки будет для нее врагом номер один. Даже большим, чем я. Потому что я хотя бы была официальной женой. Я была одобрена свекровью, как одобряют нелюбимую, но необходимую мебель. А эта — чужая. Посторонняя баба, которая увела ее мальчика.

В общем-то, Валентина Ивановна меня не разочаровала.

Потому что вечером следующего дня мне позвонила Ира Давыдова. Она работала вместе с Мишей на кафедре. Мы неплохо общались. Не скажу, что закадычные подружки — но вполне себе приятельницы.

Я беру трубку, ожидая потока соболезнований и осторожных расспросов.

— Я так понимаю, ты разводишься с Мишей? — для начала уточняет Ира.

— Угу. Так и есть.

— Значит, я могу с тобой посплетничать.

— Разумеется. А о чем? — пока ещё не понимаю я.

— Знаешь, кому мамочка устроила разнос прямо в коридоре университета?

Я прислоняюсь к стене, прижимаю трубку к уху и улыбаюсь так широко, что щеки сводит.

— Да ладно! Подробности будут? — сладко интересуюсь.

— Будут! — Ирка только рада пересказывать. — Значит, пришла твоя свекровь, вся такая королева-мать, и давай Мишку полоскать: мол, как он посмел завести бабу, да ещё студентку, да позор на всю семью, да как же она теперь людям в глаза смотреть будет. Что, реально изменял тебе?

— Угу, изменял.

— Вот урод! А с виду такой приличный, степенный! Лен, хочешь, я ему при случае в чай плюну?

— Спасибо, но не стоит. А как он отреагировал на визит мамочки?

— Михаил пытался ее увести, что-то говорил… А она ему: «Не трогай меня, предатель! Я тебя таким не растила!».

Я закрываю глаза и представляю эту картину во всех ее подробностях. Его бледное лицо. Ее — багровое от ярости. Идеально.

— Лен, ты меня слышишь? — беспокоится Ира. — Ты как? В норме? Я тут на тебя это вывалила. А тебе, наверное, больно?

— Нет, Ир, спасибо, что вывалила. Клянусь, это лучшая новость за последние дни.

Странное чувство. Вроде я ничего не сделала. Никому намеренно не «гадила». Они ведь сами с собой переругались.

Я всего-то сказала свекрови правду.

Которая оказалась слишком болезненна и для неё, и для Михаила.