Глава 5

Михаил дожидается меня после работы. Когда я вижу его худую фигуру у входа в бизнес центр, мне хочется развернуться и уйти.

Не пересекаться с ним.

Но что уж. Раз приехал, то выслушаю. Вдруг что-то дельное скажет.

— Здравствуй, — криво улыбаюсь ему.

Голос Миши — сдавленный, надтреснутый:

— Я тут тебе купил… — Михаил протягивает мне дешевую коробку конфет. — В знак примирения.

М-да. Мог бы запомнить за пятнадцать лет, что я ненавижу помадку.

— Спасибо, но лучше подари Нине. Я стараюсь не есть сладкое. Или маме отдай. У тебя много любимых женщин.

Мой почти бывший муж тяжело вздыхает.

— Об этом я и хотел поговорить. Это… это был кошмар, — начинает он сбивчиво; слова путаются, наезжают друг на друга. — Мама… ты не представляешь, что она устроила. В институте! При всех! Я… я теперь не знаю, куда себя деть. Коллеги смотрят искоса, студенты шепчутся…

Он делает паузу, ожидая, видимо, моих слов утешения. Я продолжаю молчать. И это молчание давит на него сильнее любого крика.

— Лен, я понимаю… я был не прав. Много в чем был не прав, — переминается с ноги на ногу как школяр. — Но давай… давай всё решим без этой всей… грязи. А? Без скандалов. Мы же взрослые, интеллигентные люди.

— Я вроде и так решаю всё без грязи. Я твою маму в институт не гнала.

В глазах Михаила появляется тоска.

— Она узнала правду от тебя, — он пытается упрекнуть меня, но получается жалобный лепет.

— Я ответила на прямой вопрос своей бывшей свекрови, — парирую. — Она спросила — я не стала скрывать. В чем моя вина? В том, что правда оказалась неудобной?

Он игнорирует мой укол.

— Лен, ну давай просто подпишем бумаги о разводе. Мирно. Я не против… ну, отдать тебе что-то. Ту же стиральную машину. Или микроволновку.

Меня передергивает от этой жалкой попытки откупиться. Дешевая микроволновка. Цена пятнадцати лет жизни.

— Думаю, что куплю себе новую. Спасибо за щедрость.

Я собираюсь уйти. Огибаю его по дуге, но Миша цепляется за мой рукав как ребенок, который потерял мать в толпе.

— Лен, подожди! — в его голосе прорывается тревога. — Она ушла! Нина! Сказала, что ей не нужны такие проблемы! И мама… мама не берет трубку! Я остался совсем один! Я не знаю, что мне делать!

А. Вот оно. Суть его прихода. Не раскаяние. Не желание «решить всё цивилизованно». Просто панический, детский ужас перед одиночеством. Мой муж прибежал ко мне в надежде, что я снова всё улажу, приберу, приготовлю ужин и поглажу ему рубашку.

Наверное, ещё и с мамой его поговорю. В идеале — с Ниной тоже неплохо бы их помирить.

Раньше бы его мольбы сработали. Сейчас — ни за какие коврижки.

— Не переживай. Думаю, мама тебя простит. Как-никак, ты у нее единственный сын.

— А Нина? — глупо уточняет Михаил.

— Ну, если это твоя женщина — она вернется, — философски сообщаю я. — Считай это её боевым крещением. Если примет тебя со всеми недостатками и…кхм… достоинствами Валентины Ивановны — вы будете жить долго и счастлива.

— Ты издеваешься надо мной, — страдальчески резюмирует мой горе-муженек.

Я прощаюсь с коллегами, которые проходят мимо нас, и качаю головой.

— Какой смысл над тобой издеваться? Я просто иду к тому, чего ты сам так хотел — к разводу.

Сейчас я смотрю на его печальное выражение и понимаю, что во мне ничего не болит. Нет чувства опустошения. Нет горести от того, что муж меня предал. Растоптал. Унизил. Изменил мне с другой.

Вообще ничего нет.

Наверное, я давно перегорела в этом браке, просто держалась до последнего. Любовь кончилась, но появилась привязанность — и слепая вера в то, что мы неплохо живем. Не хуже других. А что нет страсти — так у кого она есть, через пятнадцать лет отношений-то?

Короче говоря, я занималась самообманом.

Потому что, люби по-настоящему, сейчас бы мучилась и страдала.

А мне всё равно.

Миша уходит, предложив подвезти меня напоследок. Какой щедрый жест.

Я, разумеется, отказываюсь. Нам не быть друзьями. И пользоваться его помощью я не собираюсь.

Мне кажется, я совсем отвыкла быть одна. Потому что вообще не могу расслабиться. Прихожу с работы — и начинаю что-то убирать, гладить, стирать, готовить. Руки требуется чем-то занять.

Когда у тебя есть муж — особенно такой, как Михаил — ты крутишься как белка в колесе. То пропылесось, то протри люстру, то налепи пельменей.

А тут — ни-че-го.

В спортивный зал, что ли, записаться?

Телефон в основном молчит. Нет, Дашка ежедневно пишет и звонит, правда, разговоры с ней чаще всего выглядят так:

— Как твое состояние? Димка, не суй пальцы в розетку! Лен, ты чего молчишь? ДИМКА!

Но в целом — это один звонок за день. И всё.

Миша больше не лезет. К счастью. Я только-только выдохнула без него и без удушливого внимания его мамочки — даже не верится, что раньше добровольно обрекала себя на семейную кабалу.

Поэтому, когда на четвертый день, на экране загорается незнакомый номер, я долго не решаюсь нажать на «ответить». Внутри всё сжимается в гадкий колючий комок.

Почему-то кажется, что ничего хорошего лучше не ждать.

Я застываю с тапкой в руке. Почему с тапкой? Потому что молотка в квартире нет, а мне срочно понадобилось забить гвоздь. Да, это звучит абсурдно, но я решила, что новенькая картина скрасит мой тоскующий холостяцкий быт.

Я делаю глубокий вдох и подношу трубку к уху, готовясь к бою.

— Слушаю.

— Елена? — Голос на том конце низкий, бархатный, отчасти знакомый, но я не могу его вспомнить. — Добрый день. Вас Ильин Вадим беспокоит.

Точно! Ректор университета, где преподает Михаил!

У меня в горле пересыхает. Вот черт. Я уже успела напрочь забыть про свою легкомысленную авантюру со взятками. Кажется, в тот день я была готова обвинить муженька хоть в торговле органами — но теперь остыла.

А он, по всей видимости, узнал, что никакая я не мать студентки — и нашел мой номер. Скорее всего попросил у Михаила. Но зачем? Чтобы лично меня отчитать?

Ох.

Стыдоба-то какая.

— Здравствуйте, — выдавливаю я, чувствуя, как по спине бегут противные мурашки стыда.

— Я навел кое-какие справки, — говорит он без лишних предисловий. Его тон ровный, деловой, но в нем нет ледяной официальности. Скорее… легкая усталость. — Что же вы сразу не сказали, что у вас глубоко личный конфликт с Михаилом Денисовичем?

Вопрос повисает в воздухе. Прямой, неудобный. Что отвечать? Оправдываться? Ссылаться на временное помутнение рассудка?

— Простите, — сдаюсь я; проще всего признать очевидное. — Я была очень зла на Михаила. Он наделал много плохих вещей, еще и запретил мне доступ в здание университета. У меня, как бы сказать, снесло крышу.

Вадим Григорьевич издает на том конце провода тихий, едва уловимый звук, что-то среднее между вздохом и усмешкой.

— Он сказал, что из-за предстоящего развода вы, простите за прямоту, «сходите с ума и пытаетесь ему насолить»

«Схожу с ума». Ну, конечно. Видимо, это я привела любовника в нашу общую квартиру или я пряталась за мамину юбку. Логично.

— Ну… Это не совсем так, но спорить не буду.

— Елена, — мужской голос становится чуть мягче, но не теряет деловитости. — Давайте без экивоков. Скажите честно. А взятки-то были? Или вы их придумали, чтобы ударить побольнее?

Я прикрываю глаза. Вспоминаю постоянные подарки: конфеты, горячительные напитки, дорогие безделушки. Михаил никогда не говорил мне, что берет у кого-то деньги — но я уверена, и этим он тоже грешил.

Я всё понимала. Просто предпочитала не замечать очевидного.

— Были. Только доказательств у меня нет.

Наступает пауза.

— Я вас услышал, — наконец произносит Вадим Григорьевич. В его голосе нет ни разочарования, ни раздражения. — Спасибо за честность. Если хотите знать, Михаилу сейчас очень несладко. Все гудят по поводу его отношений со студенткой. Официально это не возбраняется — но и не одобряется.

— Вы предлагаете мне его пожалеть? — взвиваюсь я.

Это что, чисто мужская солидарность?

— Нет, просто намекаю, что по заслугам он получит сполна. Насчет взяток — будем разбираться дальше.

— Спасибо.

— Вы знаете, Елена, — вдруг говорит мужчина, и в его интонации проскальзывает что-то почти человеческое. — Иногда лучше просто перестать тратить на кого-то свои нервы. Тогда станет легче.

Ильин кладет трубку первый.

И вот в этой его последней фразе — столько всего. Как будто он не только мои слова понял, но и всю ситуацию, в которой я оказалась. Мою усталость, обиду, злость.

Я не успеваю ничего сделать, потому что телефон звонит вновь. Тот же номер.

— Да?..

— Елена. Я хочу предложить встретиться. Поговорить с вами лично.

— Это расценивать как допрос по поводу взяточничества?

Иных причин звать меня на встречу просто не вижу.

Мужчина усмехается.

— Нет. Всего лишь обычный разговор. В спокойной обстановке.

Я прикусываю губу. В его тоне нет ни давления, ни уговоров. Но есть что-то такое, от чего у меня по спине пробегает ток.

— Хорошо. Где и когда?

— Завтра вечером. Я знаю один уютный ресторан морепродуктов. У вас нет аллергии на устриц?

— Н-нет.

Какие устрицы? Какая аллергия?

Я что-то совсем запуталась.

— Значит, договорились. Я заеду за вами сам. Пришлите адрес сообщением.

— Хорошо… — произношу я так, будто меня ничего не удивляет.

Ни встреча с импозантным ректором, ни выбор ресторана, ни его желание забрать меня на машине.

Мне же не кажется?..

Он же… он что, проявил заинтересованность во мне?..

Мы прощаемся. Я откладываю телефон и чувствую, как странное тепло расползается внутри.

Что это? Интрига? Лёгкое предвкушение? Да, Миша ещё даже официально не стал «бывшим», а я уже позволяю себе разволноваться от встречи с другим мужчиной.

Но, чёрт возьми, я живой человек.

Смотрю на зеркало в прихожей. В отражении — усталая женщина с растрёпанными волосами, в старой футболке и с гвоздём в руке (напоминаю: я пыталась картину повесить тапкой).

Но почему-то на моих губах расплывается улыбка.

Я приезжаю с работы в шесть и целый час мечусь из угла в угол, пытаясь собраться. Я не ходила ужинать с малознакомыми мужчинами последние пятнадцать лет (по правде, я вообще особо не ходила с ними ужинать), поэтому чувствую себя неуютно.

Как накраситься? Волосы убрать или распустить?

Долго рассматриваю платья. Синее — слишком простое и скучное. Черное? Да, оно стройнит. Но я как будто на похороны собралась.

Перебираю шкаф, вытаскиваю одну вещь за другой и снова кидаю обратно. Всё кажется старомодным, неудачным. Я в который раз ловлю себя на мысли, что последние годы покупала только то, что одобрит мой муж. Практичное. Невзрачное. Не вызывающее.

Подхожу к зеркалу и вглядываюсь в свое отражение при ярком свете. И вот тут меня накрывает. Морщины у глаз, неровности кожи, лишние килограммы. В зеркале — не та девушка, которой было двадцать. Даже не та женщина, которой было тридцать.

«Ты сорокапятилетняя разведёнка, Лена. Или почти разведёнка. Кому ты вообще нужна?» — шепчет гадкий внутренний голос.

Я злюсь на саму себя. Силюсь накрутить волосы — они упорно топорщатся в разные стороны. Туфли жмут. Платье сидит хуже, чем должно.

И почему-то так обидно и горько, что я не могу быть совершенной. Что время идёт, и никакая косметика этого не отменит.

Я уже не молода. Я не та свежая, ухоженная женщина, которой когда-то был очарован Миша. Я — измятая, уставшая, с потухшим взглядом. Зачем вообще я согласилась куда-то идти?

Только опозорюсь.

Этот мужчина привык общаться с другими людьми. С важными, ухоженными, уверенными.

— Ну всё, хватит истерик. — Показываю своему отражению язык. — Ты идёшь в ресторан. Паниковать будешь потом.

Я какая есть. И точка.

Вадим Григорьевич подъезжает к дому на белой иномарке. Она такая новая, такая чистая. Я невольно втягиваю живот, стараюсь дышать ровно.

Ильин выходит из машины — высокий, собранный, в идеально сидящем костюме. Мужчина, который точно знает, чего хочет. У него в каждом движении — сила и уверенность в себе. И это выглядит… обворожительно.

— Елена, — он открывает передо мной пассажирскую дверь. — Вы прекрасно выглядите.

От этих слов у меня перехватывает дыхание. Не «мило», не «симпатично», а именно «прекрасно». Комплимент взрослой, состоявшейся женщине.

— Спасибо, — выдавливаю я и сажусь в машину, стараясь не споткнуться о собственные каблуки. — Вы тоже…

«…очень даже ничего», — добавляю про себя.

По правде, он выглядит восхитительно. Мужской шарм, чистое очарование, это размеренное спокойствие — рядом с ним я чувствую себя девчонкой.

Я ловлю себя на том, что просто пялюсь на Ильина, как заворожённая. И чем дольше смотрю, тем отчётливее понимаю: я ведь сама себе всё напридумывала.

Сейчас он задаст пару вопросов про моего мужа. Может быть, уточнит детали про взятки для своей служебной проверки. Сделает пару выводов и распрощается. Всё. Конец истории.

И от этой мысли я вдруг кажусь себе такой глупой.

Мне становится горько и обидно до слез. Не на него. На себя. На эти глупые надежды, что промелькнули где-то на задворках сознания. Напридумывала лишнего, как полная идиотка.

Вадим Григорьевич ловит мой взгляд на светофоре и поворачивается ко мне. Его глаза чуть прищурены, в уголках губ играет едва уловимая улыбка.

— Вы знаете, Елена, — говорит он, — я сегодня жутко измотался и не готов обсуждать работу. Так что давайте просто поужинаем. Как два взрослых человека, которым есть о чем поговорить. Кроме институтских склок. Договорились?

Понемногу ледяной комок неуверенности внутри меня начинает таять.