Глава 6

Мы сидим за столиком у окна. Ресторан приятной, без показной роскоши: мягкий свет, белые скатерти, в воздухе пахнет свежим хлебом и травами.

Я сижу, выпрямив спину, как на экзамене, и стараюсь не смотреть по сторонам. Меню в моих руках кажется тяжелым фолиантом. Я машинально ищу взглядом самые дешевые позиции.

— Берите то, что нравится, — его спокойный голос возвращает меня к реальности; Вадим Григорьевич откладывает свое меню. — Их тигровые креветки — нечто. Советую.

— Я не очень разбираюсь в морепродуктах, — смущенно признаюсь я.

— Ничего. Научитесь, — он улыбается, и в уголках его глаз собираются лучики морщинок. — Обязательно возьмите устриц. Их стоит попробовать. И давайте договоримся: за встречу платит тот, кто пригласил.

— Что вы. Мне неудобно, я…

— Елена, прекратите.

Он делает заказ легко, без лишних вопросов и сомнений. У меня в голове аж щелкает от того, насколько это не похоже на наши посиделки с Михаилом. Мой муж никогда ничего не мог выбрать сам: «Лен, а лучше с гарниром или без? А ты какой суп возьмешь? А салат будем?»

Я молчу, чувствуя себя не в своей тарелке.

— Я обещал не говорить о работе, но… Может, вам станет легче, если вы узнаете, что студентка, с которой Михаил изменял вам, собралась отчисляться? Я держу вопросы касательно вашего супруга на контроле — поэтому и об этом тоже оповещен.

— Если честно, мне уже всё равно. Мой муж в прошлом.

— В любом случае, если взятки подтвердятся — его тоже ждет увольнение. Возможно, даже по статье.

— Пусть так, — пожимаю плечами. — Спасибо, что вы поверили моим словам. Не посчитали меня глупой бабой.

— Знаете, я увидел в вашей реакции не глупость, а боль. И, честно говоря, удивился. Обычно женщины во время развода либо плачут, либо молчат. А вы пошли в наступление.

— Ну да, — я усмехаюсь. — Я же у нас конфликтная персона. Даже на проходной меня в особый список внесли.

— Лично я вижу женщину, которая не собирается сдаваться, — спокойно произносит Вадим. — Это достойное качество.

Его фраза застаёт меня врасплох. Я поднимаю глаза и встречаюсь с ним взглядом. Никакой иронии, никакой снисходительности. Только прямое, откровенное внимание.

Я вдруг чувствую, что напряжение уходит. Руки перестают дрожать, в голове становится светлее. Мы разговариваем дальше — о еде, о книгах, о каких-то сущих глупостях. Я смеюсь над его шутками, нелепо шучу в ответ.

Подают креветки и устрицы. Они и правда изумительны. Я ем, уже не думая о цене, и говорю, говорю, говорю.

И где-то на середине вечера я ловлю себя на мысли: он не спрашивает про Мишу. Он спрашивает про меня.

— А вы? — спохватываюсь я на десерте. — Вы ведь наверняка хотели ещё что-то узнать о… о ситуации со взятками.

— Какая разница? — Вадим отпивает чай из маленькой фарфоровой чашки. — Это в прошлом. А мне интереснее настоящее. И, надеюсь, будущее.

Он смотрит на меня. Не на мои морщинки, не на мое немодное платье. А на меня. И в его взгляде читается неподдельное любопытство и интерес. Настоящий, мужской интерес.

И я наконец-то расслабляюсь. Перестаю пытаться казаться идеальной. Перестаю бояться сказать что-то не то. Я просто есть. И этого, как ни странно, оказывается достаточно.

Когда Вадим помогает мне надеть куртку, его рука на секунду касается моего плеча. Легкое, едва заметное прикосновение.

От которого по спине бегут мурашки.

Мы подъезжаем к дому слишком быстро. Мне хочется, чтобы дорога растянулась часа на два. Но, к сожалению, она вся занимает минут пятнадцать от силы.

Машина плавно подкатывает к моему подъезду. Город за окном давно спит, лишь одинокий фонарь отбрасывает желтоватый свет на асфальт. Тишина в салоне становится вдруг густой, звучной, наполненной невысказанным.

— Спасибо за компанию, Елена, — нарушает молчание Вадим. Его голос в темноте звучит тише, глубже, почти интимно. — Это самый приятный вечер за последнее время.

— Это я должна вас благодарить, — выдавливаю я, чувствуя, как вся краснею. Мои пальцы сами собой тянутся к ручке двери, будто ища в ней спасения. — Я, кажется, немного разговорилась. Простите, если была слишком назойлива.

— Не извиняйтесь за это, — он мягко останавливает меня, кладя свою руку поверх моей. Его прикосновение теплое, уверенное, мимолетное. Он не задерживает его, просто касается и убирает, оставляя на моей коже воспоминание о своем тепле. — Я давно не встречал такого интересного собеседника.

Ильин поворачивается ко мне, и в полумраке его лицо кажется еще более выразительным. Тени подчеркивают линию скул, а в глазах, улавливающих отсветы уличного фонаря, читается что-то серьезное, понимающее.

Воздух между нами наэлектризовывается. Замирает на самой грани. Кажется, стоит лишь чуть податься вперед, и всё изменится. Навсегда.

Я чувствую, как учащенно бьется сердце, как перехватывает дыхание. Этот мужчина так близко ко мне. И мне кажется, что он чувствует то же самое. Это легкое напряжение, это немое предложение, витающее в воздухе. Приглашение подняться наверх. Или просто поцеловать меня прямо здесь, в машине.

Как будто нам по двадцать лет.

Как будто мы юны и наивны и можем целоваться в автомобиле, не думая ни о чем.

Он смотрит на меня, и его взгляд скользит по моим губам на долю секунды. Я вижу это.

Но Вадим лишь глубоко вздыхает и слегка откидывается назад, разрывая эту натянутую между нами струну.

— Боюсь, я и так задержал вас допоздна, — говорит он, и в его голосе снова звучат привычные, вежливые нотки. Но в них теперь чувствуется легкая, едва уловимая хрипотца сожаления.

— Да нет, что вы, — шепчу я, с трудом возвращаясь в реальность. Мои пальцы наконец находят предательскую ручку, и дверь с тихим щелчком открывается. Холодный воздух врывается в салон, немного отрезвляя.

Я выхожу. Ильин выходит с другой стороны, чтобы проводить меня до подъезда. Мы стоим несколько секунд посреди дороги, глядя друг на друга.

— Елена, — снова произносит он мое имя той самой интонацией, от которой я начинаю краснеть.

— Да?

— До свидания, — Вадим улыбается, и в этой улыбке всё: и понимание, и обещание, и легкая, совсем не обидная досада, что вечер закончен.

Он не пытается поцеловать меня. Не просит ничего.

Я киваю, разворачиваюсь и почти бегу к подъезду, чувствуя взгляд на своей спине. Сердце колотится как бешеное.

Дверь захлопывается. Я прислоняюсь к холодной стене лифтового холла, пытаясь отдышаться. Воздух все еще пахнет древесным мужским парфюмом, а на плече будто горит то место, где он коснулся меня рукой.

Вадим всё понимает. И я понимаю. Вечер мог бы закончиться по-другому. Совсем по-другому.

Но он слишком умен и слишком тактичен, чтобы торопить события. И в этой его сдержанности в тысячу раз больше страсти и уважения, чем в любой поспешности.

Лифт везет меня наверх. И я улыбаюсь. Как дура. Потому что его «До свидания» звучит в моей голове самым сладким обещанием.

Сомнения накатывают на следующее утро. Я просыпаюсь с тяжелой головой и ощущением, словно совершила что-то неприличное. Аморальное. Ужасное во всех отношениях.

Не разведясь с одним мужчиной, помышляю о каких-то отношениях со вторым.

Разве это не позор?

Что я о себе возомнила?

Солнечный свет, льющий в окно, кажется мне подозрительно ярким, будто он высвечивает все мои недостатки. С утра лил дождь, а сейчас выглянуло солнце — такое напористое, приставучее.

Я готовлю завтрак и ловлю себя на том, что в сотый раз прокручиваю вчерашний вечер. Каждое свое слово. Каждую улыбку Вадима. И чем больше я думаю, тем нелепее всё кажется.

Что он во мне нашел? Я — разведенная, немолодая женщина с кучей комплексов. А он — ректор крупного университета. Солидный мужчина.

Это какая-то ошибка. Он, наверное, просто пожалел меня.

Не мог он намекать на ещё одну встречу. Не мог искренне говорить, что ужин наш был «прекрасным».

Меня начинает лихорадить от неуверенности. Чтобы не сойти с ума, я звоню Дашке.

— Мне нужно поговорить. Срочно. А то у меня скоро шарики за ролики съедут.

— Мы гулять собираемся, приезжай.

Через полчаса мы усаживаемся на скамейку на детской площадке, а Димка носится вокруг, с визгом шлепая по лужам и пытаясь залезть на каждую горку.

— Ну, и чем ты так себя извела? — Дашка иронично щурится. — Вечер прошел хорошо, да? Давай, колись. Я себе все ногти сгрызла, пока ждала от тебя отчета.

— Слишком хорошо, — выдыхаю я. — Это ненормально. Он такой… собранный. Решительный. Знает, чего хочет. А я… я вся какая-то растрепанная. Не в плане волос, а в целом. Чем я могла его заинтересовать? Бред какой-то.

Дашка закатывает глаза к небу, как будто прося у него терпения.

— Лен, прекрати в себе копаться, а? Ты понравилась мужчине — это же хорошо! Отличная новость!

— Но чем? — не унимаюсь я.

— Да чем угодно! — возмущается Дашка. — Чего ты себя со счетов сбрасываешь? Ты хорошо выглядишь, хорошо одеваешься. Ты веселая. Иногда. Димка, не смей есть траву! Прости, Лен…

Она бежит к сыну, отряхивает и возвращается, держа за руку мокрого, но счастливого сорванца.

— Так вот. Мужчинам, особенно таким, как этот твой ректор, давно надоели эти лакированные куклы. А ты настоящая.

Димка в этот момент пытается залезть мне на коленки.

— Тетя Лена, а покатай меня на спине! — командует он.

— Не вздумай его катать! — качает головой подруга. — Он тяжеленный. А мы с тобой уже не молодые девочки. Спину сорвешь — точно никто на тебя не посмотрит.

И всё же я подхватываю малыша и делаю круг вокруг песочницы. Димка смеется, верещит от восторга. Я ловлю себя на мысли, как же это здорово.

Спускаю его на землю, целую в щеку. Он фыркает и убегает к качелям.

Дашка смотрит на меня пристально.

— А ты… прости, если вопрос нетактичный, ты не хотела бы родить ребенка? — спрашивает она осторожно.

Вопрос бьет точно, выверено. Он не просто нетактичный — он жутко болезненный.

Мы с ней мою бездетность никогда не обсуждали. Дашка не лезла, не приставала, советов тупых не давала.

Я отвожу взгляд.

— Хотела бы. Очень. Но у нас с Мишей не получилось. Сама помнишь. Сначала было некогда, Михаил же то кандидатскую писал, то преподавать устроился. Потом… так и не смогли. Не судьба, видимо.

— Ну, — Дашка хмыкает. — Миши в твоей жизни больше нет.

Я фыркаю.

— Ты предлагаешь мне забеременеть? Сейчас⁈

— Ну да, а что?

— Мне сорок пять, если ты не забыла. Если даже я рожу каким-то чудом, то сколько мне будет, когда ребенок вырастет? Я не хочу, чтоб на детской площадке ко мне обращались: «Бабушка».

— А сколько тебе будет? Шестьдесят пять? И что такого? — пожимает плечами Дашка. — Быть мамой — это же не про возраст. Вон, я читала, одна женщина родила в шестьдесят. И ничего, радуется.

— Ты бы ещё почитала, как некоторые богатые старушки и в семьдесят якобы рожают. Ладно, давай подойдем с другой стороны. У меня нет кандидатов на отцовство, — отрезаю я. — Зато наверняка есть проблемы со здоровьем.

Дашка смотрит на меня с хитрой ухмылкой, поднимает бровь и многозначительно качает головой.

— Ну, — тянет она. — Я бы поспорила насчет кандидатов.

Я чувствую, как щеки начинают предательски гореть. Потому что мы обе понимаем, о ком она.

Только вот будет очень неприлично пристать к едва знакомому мужчине с просьбой сделать мне ребенка.

Я ведь даже не знаю, женат он или нет.

Вообще ничего о нем не знаю…

Ясно одно — дети в пятьдесят ему явно не нужны.

— А что касается здоровья… — Даша дергает плечом. — Ты знаешь, я эту тему с тобой никогда не обсуждала и в душу лезть не собиралась. Но ты вообще сдавала анализы?

— Угу.

— И?

— Ничего не нашли.

— А ты не думаешь, что проблема изначально была в Михаиле?

Определенная правда в её словах есть. Мой муж особо заморачиваться с лечением не захотел и в дебри своего здоровья не полез. Врач предположил, что проблема может быть чисто мужская — но Миша вместо того, чтобы обследоваться, топнул ногой и сказал: «Исключено, я здоров».

Там и матушка его подключилась, зудела нам на ухо, что в их роду все плодовитые. В общем, дальше мы проверять муженька не стали.

Наверное, зря.

Да ну. Это мысль глупая. Неправильная. Её даже развивать не стоит. Чего уж тут гадать, кто виновник нашей бездетности.

В общем, даже смотреть в ту сторону не буду. Хватит. Своё я уже оплакала. Раньше очень переживала из-за нашей с Мишей ситуации. Мне казалось, что всё рухнуло. Да я и сейчас периодически ловлю себя на том, что стараюсь обходить стороной детские магазины.

Но… давайте будем честны. Каковы мои шансы выносить и родить ребенка в сорок пять лет?

Правильно, почти нулевые.

Поэтому — буду жить, как жила до этого. Без ложных надежд.