Глава 2. Она

Я открываю глаза и вижу над собой потолок, часть стены.

Тюль раздувается от легкого ветерка. От окна тянет вечерней прохладой.

Неужели я упала в обморок?

Лишилась чувств?

Очень похоже на то.

Мне дурно стало, очень дурно.

Я ведь целый день на ногах провела, застолье готовила для гостей.

Честное слово, я бы лучше провела годовщину в ресторане, средств хватило бы на организацию праздника. Но пришлось готовить все самой, потому что Мирон любит домашнюю еду, а от покупной у него всегда живот крутит.

Лежу, не в силах подняться.

Слезы текут по щекам, заползают в уши, щекочут их.

Зла не хватает на мужа…

Как бы мне хотелось, чтобы все это было лишь дурным сном.

Просто сном…

Всхлипываю.

Я в комнате одна, но дверь приоткрыта.

В сторону мечется тень.

То есть кто-то из гостей стоял и прислушивался?

Что ж, теперь у них будет повод для еще одной сплетни: Вера лежит и плачет, что ее бросил муж.

На годовщину свадьбы.

Бросил при всех!

И, самое обидное, что ушел не к молодухе, не к девице, к какой обычно многих мужчин его возраста тянет, а к взрослой, состоявшейся женщине.

Лариса ненамного младше меня, одинока…

Хватит лежать, говорю себе.

Встаю, голова все еще кружится. Выхожу в коридор, слыша приглушенные разговоры в другой комнате.

— А что случилось-то? — шепчет Татьяна, моя тетка. — Жили душа в душу!

— Седина в бороду, бес в ребро, вот что случилось.

— Да брось, он же не к молодухе ушел, — шепчет Люба, моя троюродная сестра. — Мирон завел роман с подругой Веры! Так что тут еще смотреть надо, кто виноват.

— Кобель виноват!

— Нет, от хороших жен мужики не гуляют. Значит, чего-то ему не хватало, Мирон мужик адекватный, зарабатывает, выглядит хорошо…

Я едва не задыхаюсь, услышав эти шепотки.

Как и я думала, стоило беде постучаться в двери, сразу же нашлись стервятники.

Какие мерзкие, противные шепотки. Их перешептывания липнут к коже, как холодный слизь.

В доме непривычная тишина, большая часть гостей разъехалась, оставив после себя лишь следы суматохи.

Пахнет застольем.

С улицы доносится приглушенный мужской разговор, в воздухе тянет едким дымом от сигарет. Узнаю знакомые нотки: сигареты, которые курит мой муж, я узнаю из тысячи. Этот запах всегда напоминал мне о Мироне, но сейчас он встает противным комом в горле.

— Мих, что за фокусы? — не унимается Владимир, двоюродный брат Мирона. — Ты гульнул, что ли? Так зачем брак рушить? У вас же с Верой дом, дети… Быт налажен. Ты чего?

— А ты чего лезешь? — слышу в ответ голос мужа.

Его уверенный баритон бьет по нервам ответом:

— Я все сказал. У нас с Ларисой все серьезно..

— А почему на годовщину-то?

— Ну, как почему? — неторопливо отвечает Мирон. — Потому что здесь все близкие собрались. Чтобы потом перед каждым отдельно не объясняться. Сразу, так сказать, всех оповестил, — заключает он даже как будто с гордостью.

Каждое слово — как удар под дых.

Я не выдерживаю и падаю в кресло, несколько секунд даю на то, чтобы отдышаться.

Пошатываясь, поднимаюсь. Ноги ватные, но я должна идти.

Приходится пройти через гостиную, там собрались те гости, которые еще не уехали.

Как только я захожу, все разговоры сразу же смолкают.

Кто-то стыдливо отводит глаза. Есть что-то ужасно неприятное в том, что произошло. Будто наше грязное белье вытряхнули и вывесили на всеобщее обозрение.

— Вер, ты как? — подает голос крестная, сестра моей мамы.

— Хорошо, теть Нюр.

— Ты приляг.

— Да нет, я нормально.

— Точно? — заглядывает мне в глаза обеспокоенно. — А то я тебе корвалола с пустырником накапать могу!

— Да уж, я чувствую, кому-то уже накапали.

— Свекровке твоей, — шепотом усмехнулась тетя Нюра. — Она следом за тобой осела, лица на ней не было. Увезли.

— Ясно.

— Ну и праздничек! — качает головой.

— И не говорите. А эта… где? — интересуюсь я, не указывая, о ком идет речь.

Но тетя Нюра и без уточнений меня понимает.

— Уехала? — спрашиваю я, сжимая пальцы в кулак.

— Нет. Не уехала. Она тоже…

— Что, тоже? Тоже в обморок шлепнулась?

Тетя Нюра качает головой:

— Концерт закатила, в слезы ударилась. Говорит, не виновата, он сам пришел… Когда ты в больнице лежала после операции на аппендиците. Тогда у них все закрутилось.

Я испытываю приступ тошноты. Головокружение не проходит.

Вот, значит, как.

Аппендицит мне удалили неудачно. Ну, как неудачно. Вырезали, как положено, а потом я подцепить в больнице бронхит умудрилась и заработала пневмонию легких. В общей сложности, я целый месяц в больнице провела.

Знаю, что на протяжении этого времени Мирона Лариса поддерживала.

Хочется посмотреть ей в глаза и спросить, с чего она решила что поддержать — это про то, чтобы залезть в постель к женатому мужчине! Гадина.

— Слезами обливается, так убиралась, что некоторым ее даже жалко стало, — вздыхает тетя Нюра. — Видно, что совесть ее сильно гложет.

— Ясно.

То есть, этой гадине хватило наглости ещё и остаться!

Остаться и закатить сцену, в которую многие поверили.

— Где она?

— Вера, ты только давай без глупостей, — просит крестная. — Я твоей маме обещала, что буду за тобой приглядывать.

— Вы о каких глупостях говорите? Я просто поболтать хочу. Как с подругой, только и всего.

— Вера, я тебя очень прошу! — говорит она, придержав меня за локоть. — Ты близко к сердцу не принимай. Гульнул мужик, с кем не бывает.

— Гульнул? Просто гульнул и все?! Теть Нюр, он вообще-то предложение руки и сердца этой поганке сделал! На нашей годовщине!

— Перепил, — пожимает плечами.

— Вот именно! Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке.

— Вер, ты только не пори горячку, — просит крестная. — Ты же знаешь, Мирон твой по этому делу слабый, — щелкает себя по горлу пальцами. — наследственность. В их семье много пьяниц. По мужской линии. Вот и сыграла свою шутку дурная наследственность. Я вообще не удивлюсь, если он с ней по пьяни переспал, подмахнула она ему, и все. Вер, неплохой же мужик твой Мирон…

Я отстраняю ее от себя, заглядываю к ней в глаза и вижу, что там нет понимания моей боли и отчаяния. Просто крестная судит со стороны, как и все прочие люди ее поколения: терпели и жили и с пьяницами, и с гулящими, и с теми, кто руки распускал. Потому что разводов в советской семье быть не должно.

Но здесь другая ситуация.

У нас-то руки развязаны, и, даже рассмеяться хочется, это не я заявила, что между нами все кончено, это муж мой решил с другой свою жизнь связать.

Это не я ему сказала: пошел вон, кобель!

Это он списал меня в утиль, как ненужный предмет!

— Теть Нюр, ты не переживай, я просто поболтаю с Ларисой, и все. Сколько лет дружим-то, всякое бывало…

— Ладно. На кухне она, — шепнула крестная.

Всякое бывало, но не такое, разумеется.

Поэтому я, собравшись с духом иду на собственную кухню, а в голове всякие воспоминания крутятся о нас, о нашей дружбе, о том, как часто Лариса у нас в доме бывает, так часто, как некоторые родные у нас не появляются.

Еще я вспомнила, как Мирон однажды пошутил:

— Ларис, ты у нас почти как член семьи, может быть, уже выберешь себе кровать и поселишься на пмж у нас?

Она же, подбоченившись, отвечала ему с улыбкой:

— Выберу, Мирош, ой как выберу койку, закачаешься!

И они смеялись вдвоем.

Я тоже смеялась. Вместе с ними!

Смеялась, не подозревая, что они смеются надо мной, а я..

Господи, какая же я дура!

Влетаю в кухню, пожалуй, слишком резко, резче, чем хотелось бы.

Лариса, сидевшая за столом, вздрагивает всем телом и встает.

Отступает назад, подняв руки.

— Вера, ты только успокойся, Вер… Верааа! — кричит она, как ненормальная.

И вдруг…

Она раздирает длинными ногтями себе лицо.

Полосвет его до кровавых царапин, не прекращая рыдать.

Я в шоке застыла на месте, а она, забившись в угол, накрывает голову руками и верещит:

— Помогитеее! Помогитеее… Мирооон!