Глава 3. Она

Крики Ларисы режут слух, но я не останавливаюсь. Подхожу ближе, и тогда она цапает своими ногтями и меня по руке.

Слышится топот ног, в комнату врываются наши гости.

— Мои глаза! Она выцарапала мне глаза! — с рыданиями всхлипывает Лариса.

Свою роль она играет великолепно. Она же хвасталась еще передо мной, что любила играть в школе ходила в театральный кружок. В универе играла в студенческом театре. Опыт постановок ей сейчас пригодился.

Меня оттаскивают назад, ахают, удерживают так, словно я — смертельно опасна!

— Гадина! Тебе свободных мужчин было мало? — выплевываю я, чувствуя, как внутри все горит.

— Он любит меня! — кричит она, отбрасывая волосы с лица. — И я его люблю! У нас чувства, любовь не утаишь!

— Любишь? Ты? — смеюсь я горьким, надрывным смехом. — Ты просто шлюха, которая… легла под женатого в удобный момент!

— Не смей меня оскорблять!

— Вера! Вера… — кричат мне на ухо. — Вера, не теряй лицо. Что ты драку устроила, как хабалка какая-то!

— Да было бы что терять! Все уже потеряно! — фыркает Лариса, не забывая при этом пускать слезы.

— Ах ты, подлая… Крыса!

Я делаю рывок, в этот момент Мирон врывается в комнату. Его лицо искажено яростью и праведным гневом.

— Мироша, она меня поранила. Твоя сумасшедшая жена на меня напала, — начинает рыдать большими слезами Лариса.

— Вера, что ты здесь устроила?

Рявкнув, Мирон оттаскивает меня и выводит из кухни, встряхнув, как следует.

Он встряхнул меня так, что зубы клацнули и из губы пролилась кровь.

Ощутив этот мерзкий, металлический привкус, я понимаю — это конец.

Конец всему, что было дорого моему сердцу.

***

Ночевать в доме Мирон не стал, демонстративно побросал в спортивную сумку кое-какие вещи и… ушел.

Ушел недалеко, ведь домик Ларисы, небольшой, двухкомнатный, был на другом конце той же самой улицы.

Если бы я захотела, я бы могла прогуляться пешком и даже заглянуть к ней в окна.

Может быть, я увидела бы там два силуэта, сплетенных в страстном порыве.

— Учудила ты, Вер… — с осуждением произносит крестная.

Остальные разъехались.

Уверена, что сплетни уже разносятся по нашему небольшому городку.

— Теть Нюр, я ее и пальцем не тронула. Я едва вошла, она себя расцарапала.

По глазам вижу — не верит.

Смотрит с сомнением.

Так больно осознавать, что даже самые близкие тебе не верят.

— Знаешь, теть Нюр, тебе тоже пора.

— Вер, вот зачем ты так? Своих-то выгонять не стоит!

— Не выгоняю, теть Нюр, но мне одной побыть нужно. В тишине.

Взгляд падает на бутылку вина, которая стоит на столе.

Мое любимое.

Дорогое.

Мирон покупает его для меня только на особые праздники.

Лариса тоже, кстати, это вино обожает, и в моей голове вдруг щелкает: я могла заметить странности ранее!

Могла!

Но только сейчас вспоминаю, что после того, как я из больницы выписалась, то обнаружила на одном из бокалов чуть стертый след от помады.

Бокалы были плохо вымыты, и это было полностью в духе Ларисы. Про таких, как она, говорят:

— Пусть баба не хозяйственная, зато красивая.

Как только уходит крестная, я сразу же опускаюсь без сил на диван и крепко-крепко зажмуриваюсь, чтобы не плакать, но не получается.

Слезы прорывают блокаду выдержки.

Сколько времени проходит, не понимаю…

Потом у меня не остается сил, я не плачу — это уже судороги, дрожь, всхлипы, которые я не могу остановить. Мои руки сжаты так, что ногти впиваются в ладони, но никак не получается отпустить эту боль.

Я ухожу в нее с головой, потому что по-другому невозможно.

Мой мир был уничтожен.

Сердце — в клочья.

Потом что-то отвлекает меня.

Посторонний звук.

Я не сразу понимаю, что это телефонный звонок.

Просто входящий вызов.

Не хочется отвечать, но вижу, что на экране высвечивается имя старшего сына.

Иван.

Смахнув слезинки с ресниц, отвечаю ему.

Пытаюсь придать голосу более радостное звучание, но это бесполезная затея. У меня охрип голос от рыданий.

— Привет, Ванюш, как у вас дела?

Ваня не пришел к нам с Мироном на годовщину. Ни он, ни его жена с дочерью не появились. Заранее извинились, что не смогут прийти, потому что жена и дочь Ивана обе слегли с простудой.

— Мама... — голос Ивана звучит невесело, он тяжело вздыхает. — У нас тут кошмар: у Машки температура под сорок, мы весь день с Соней на ушах...

Молчит немного.

— А вы как?

Я выдавливаю из себя что-то, вместо приветствия, и вслушиваюсь: его голос уставший, усталость не показная — глубокая, настоящая, как дыра в моей груди.

— Прости, что так и не мог вырваться к вам. Я просто не мог оставить Соню одну. Она сама едва на ногах держится. Я на разрыв, мам.

Я киваю в пустоту.

Сын продолжает.

— Ты так и не сказала, как у вас дела.

— Кажется, ты уже в курсе, как, — всхлипываю. — Не так ли?

— Мам… Чаты гудят.

Я все-таки всплакнула, надеясь найти хоть какую-то поддержку.

— Твой отец... — голос сам переходит в шепот. — Он гуляет от меня, Вань. Мало того, что гуляет, так еще предложение руки и сердца сделал. Этой… Лариске, представляешь. Как они могли?

Иван тяжело вздыхает.

Я в шоке, конечно, — говорит он.

Впрочем, довольно ровно.

И замолкает.

Я слышу его молчание, оно тянется невыносимо долго. Что-то холодное скользнуло по спине — догадка, страх.

— Ты что... — я задыхаюсь, — ты знал?

Тишина, срывающийся вздох:

— Мама... Не то, что бы знал. Но…

— Но?! Здесь не может быть никаких но, Вань. Ты знал или нет?! Вопрос простой!

— Говорю, не знал, но как-то поймал Лариску у вас с отцом дома.

— Что?!

— Я пришел без предупреждения, стучал, мне не открыли. Своим ключом дверь отпер и занес контейнеры с едой, Соня там наготовила, вот и… В общем, Лариса там в неглиже рассекала. Отец оправдывался так нелепо, про стирку что-то говорил. Я и понял, было у них. Ты как раз в больнице лежала, — говорит буднично. — Но ты не подумай ничего плохого, мам. Я позднее его к стенке припер. Он поклялся, что ничего не было.

— Ах, не было! Откуда тогда у нее ребенок? Ветром надуло?

— Мам. Что ты от меня ждешь?

— Правду! Правду я от тебя ждала, вот чего! Ты должен был мне сказать?

— Да, как, мам? Мы за тебя все переживали, а отец… Он поклялся мне, что с тобой останется. Ну, кто не оступался, скажи? Мы же все взрослые…

Холодный, липкий пот стекает по шее и щекочет кожу в ложбинке между грудей. Я хватаю ртом воздух, но дышать становится нечем.

Распахиваю окно: хмельно и сладко пахнет желтой акацией, а мне этот аромат кажется неприятным. Я теперь всегда буду ассоциировать запах акации с предательством самых близких.

— Ты должен был сказать. Я не ожидала, что ты… будешь на его стороне.

— Мам, не дури. Я ни на чьей стороне, ясно? Но указывать вам, как и с кем жить, кого любить, я не вправе.

Его слова — словно пощечина.

Как и с кем жить, кого любить.

— Мам, ты, главное, пойми: вы оба — мои родители. Несмотря ни на что! — доносится до меня голос сына будто сквозь толщу воды.

— А Катя? — спрашиваю я. — Катя тоже… знает?

— Мам, — вздыхает сын. — Ты Катьку-то хоть не напрягай, она со своим парнем на отдыхе. И по секрету, он сделал ей предложение руки и сердца. На берегу моря. Не станешь же ты войну разводить и требовать выбрать сторону в такое счастливое для нее время?