Глава 4. Она

Утро наступает хмурое и беспощадное.

Ночь я провела без сна.

Я сижу за кухонным столом в халате, с чашкой остывшего чая, пытаясь проснуться, когда открывается дверь — и входит Мирон.

Я и забыла, что у него ключи от калитки и дома.

Ключи у него — есть, а совести — точно нет.

Ведь он специально громко шлепает ногами и смотрит свысока, будто ему принадлежит весь двор, дом, все-все, ему одному принадлежит.

Я смотрю на его куртку, небрежно брошенную на стул, и ненавижу этот запах — едкий запах перегара после вчерашнего.

Глаза сами скользят по его крепкой шее, и я вижу след — темный, расползающийся засос, едва прикрытый воротником.

Меня пронзает волна негодования и жгучего унижения.

Я чувствую себя оскорбленной и униженной им.

Еще вчера этот мужчина считался моим мужем. Он целовал меня в щеку, как всегда, отвешивал комплименты.

Одни и те же.

Теперь я понимаю, что он делал это механически.

Сегодня пришел добить остатки нашего брака так же легко, как будто это не сложнее, чем смять в ком лист бумаги.

— Ты выглядишь ужасно, — усмехается он бесстыже. — Не спала?

Я молчу, стискиваю чашку так, что вот-вот треснет.

— Надо поговорить, — заявляет он важно, устраиваясь напротив.

Щурит глаза, будто прикидывает: завтракать или сразу перейти к сути.

— Накормишь? — нагловато интересуется он. — После застолья голубцы остались, разогрей парочку.

— А что, у Лариски только писька гостеприимная, да? А в остальном она не сильна? — вырывается у меня. — Или ты решил, что кувыркаться с ней будешь, а пожрать — ко мне приходить? Ты аппетиты свои убавь, Мирон, — слышу свой голос: чужой, глухой, но твердый.

Я не покажу ему своих слез.

Ни за что!

Он ухмыляется.

— Что ж, не хочешь меня накормить, как хочешь. Вот только…

Он встает и движется по кухне, распахивает холодильник со словами:

— Это все я купил. И капусту, и фарш, и рис, и овощи для поджарки. И даже этот холодильник — тоже купил… Кто, как думаешь?! О, надо же. Это тоже купил Я! — говорит он, только что кулаком себя в грудь не бьет.

Мирон достает контейнер с голубцами, перекладывает на тарелку парочку и засовывает в микроволновку.

— Крышкой накрой, забрызгает же.

— Отмоешь.

— Еще чего. Сам после себя свинство вытирай! Ты, кажется, к Лариске, ушел? Убежал впопыхах, а она не наготовила еды, да? Так, может, возьмешь контейнер с едой и просто покинешь этот дом?

Мирон отворачивается, выбирает столовые приборы, не спешит.

Будто нарочно испытывает мое терпение!

— Вера-Вера, что же ты так? — вздыхает. — Я ведь по-нормальному хотел!

— По-нормальному? Это сейчас так называется? По-нормальному! На годовщине нашей свадьбы сделать предложение руки и сердца другой женщине! Да ты большой оригинал, Мирон! Шутник.

— Ну да, шутки в сторону, — разводит руками, как актер на сцене.

Муж забирает еду из микроволновки, садится и начинает есть. Я с трудом сдерживаюсь, а ведь хочется взять и опрокинуть тарелку с голубцами ему на голову.

— Нужно обсудить вопросы имущества, — замечает он. — На кону — этот дом, дача, земельный участок под строительство, — перечисляет он. — Разделим по справедливости.

— Интересно будет услышать, в чем же для тебя справедливость?

Откровенно говоря, ничего хорошего я теперь после вчерашнего от него не жду.

— Справедливо будет так: этот дом — мой. Я тут работал, строил. Дача… Тоже. Зачем тебе, одинокой женщине, дача и большой дом. А тебе... квартиру куплю, — бросает, будто подачку — голодной собаке.

— Квартиру? — у меня дрожат губы, но не от страха. — Это взамен почти двадцати пяти лет? Взамен семьи, которую ты похоронил? Ты даже не спросил, хочу ли я уходить!

— Куплю квартиру. В пределах разумной суммы, — продолжает он, словно не слышит меня. — В центре не получится — сама понимаешь, времена не те. Но тебе нормально, ты всегда была скромная. Под твои запросы и жизненные реалии сойдет.

Я не узнаю его. Передо мной совершенно чужой мужчина: самодовольный, сытый, безжалостный.

Сердце колотится в груди, пульс отдается в висках.

— Подожди, ты решил за нас обоих? А если я...

— Вера, не начинай, — прерывает он меня, постукивает пальцами по столу. — Все уже обсудил с юристом, не волнуйся.

— С юристом?! — Я сжимаю кулаки. — Даже не со мной, а с юристом, Мирон! Ты хотя бы понимаешь, что делаешь?!

С юристом обсудил. То есть, он к этому готовился!

Он смотрит мимо меня. На его губах снова эта ухмылка: хозяин положения, победитель.

— Все будет нормально, не драматизируй, — отмахивается он, снова вставая. — Все по-людски. С голой жопой тебя не бросаю, проявил уважение к годам, проведенным вместе. Ну, что еще?

В этот момент в комнате звенит телефон. Мелодия — звонкая, пронзительная, не моя. Мирон посматривает на экран и резко меняется в лице: утрата самоуверенности даже забавляет меня на мгновение.

— Лариса, — его голос сразу стал другим: мягким, заботливым, каким со мной не был давно.

Он выходит в коридор, почти убегает — и я слышу только обрывки разговора.

— Да, солнце, все нормально... нет, она уже знает... да, буду совсем скоро, не переживай...

Я встаю, глухо толкаю стул. В груди пульсирует, я брошена, унижена, и теперь еще и выставлена из жизни, как лишний предмет.

Боль разливается по венам горькой злостью.

Я стою и смотрю в окно. Еще вчера у меня был мой дом и любящая семья. Сегодня этого не стало, остается только злость и чувство, что никто, кроме меня самой, меня не спасет.

Мирон возвращается, доедает голубцы, подтирает кусочком хлеба подливу с тарелки, забрасывает остатки хлеба себе в рот.

— В общих чертах, думаю, поговорили. В течение двух недель я займусь покупкой квартиры для тебя, у меня уже есть на примете некоторые варианты.

Он готовился.

В голове пульсирует эта мысль, не дает покоя.

Он готовился, этот скот!

Готовился и не случайно выбрал нашу годовщину.

Мог сделать это в любой другой день, но… не стал.

— На развод я подам сам. Юрист придет к тебе с бумагами, подпишешь мировое соглашение, — важно расставляет акценты Мирон, оглядывается, будто мог еще что-то забыть, и добавляет: — Хотя бы чаю налей, что ли?

— Ах да, ты ведь и заварку тоже купил, да?

— Верно, — заявляет с улыбкой. — Я всегда был в этой семье добытчиком, а ты дома сидела, каши да щи варила, не развивалась, ничему не училась. Ты выбрала быть обузой, поэтому я и обойдусь с тобой по справедливости, определив твою дальнейшую жизнь.