Глава 14

Как можно уснуть, когда всё внутри рушится? А снаружи — тишина. Словно кто-то выключил звук. В голове — сто диалогов. Тысяча. Но никогда не произойдут. Сто версий, как могло бы быть. И ни одна не случится.

Я хватаюсь за любое занятие, лишь бы не остаться с собой. С этой новой. Опустошённой. Ненужной.

Как уснуть, если ты — один большой, пульсирующий нерв? Тело — тёплое, живое, но чужое. В груди — не сердце, а пустота, в которой стучит эхо.

Я ворочаюсь. Перетаскиваю подушку туда-сюда по бесконечно широкой кровати. Заворачиваюсь в плед — душно. Сбрасываю — холодно. Пытаюсь найти удобную позу. Бесполезно. Всё не так. Всё неудобно. Всё не моё.

Я всегда ложилась первой. Максим дописывал письма, что-то проверял, договаривался. А я просто лежала. Поджав ноги на своей половине. Ждала. Не спала. Просто знала, что он придёт.

Он приходил. Почти всегда. Поднимал одеяло. Заскальзывал в постель. Обнимал меня со спины. Точно на автомате. Как будто знал каждую выемку, каждую линию на моём теле. Плотно, уверенно. Одной рукой обнимал за талию, другую просовывал под подушку. И всегда, каждый раз, говорил: — Всё. Теперь спим, кнопа.

И я правда засыпала. Сразу. Потому что рядом был он. Его дыхание. Тепло кожи. Привычная тяжесть руки.

Макс пах особенным. Душ, чуть горький древесный гель. Крепкий кофе. Что-то слегка металлическое — как холод от воротника. Редко — капля сандала и ветивера. Чисто, мужски. Без перебора.

А главное — он пах собой. Тепло, как будто слегка прогретым хлебом.

Он наклонялся за поцелуем. А мне казалось, что в тебя медленно, но неотвратимо вливается чувство безопасности.

Как тут не заснуть?

А теперь…

Теперь я лежу в нелепом изгибе. Как будто неполноценном. Неправильном. Наволочка хранит его запах. Я стараюсь не дышать глубоко, чтобы не обмануться, что он всё ещё здесь.

Даже если бы я уснула — он бы всё равно приснился. Потому что тело помнит. Даже когда ты хочешь забыть.

Утро встречает гулом в голове и лицом, в котором заметно исказились черты. Зеркало в ванной, пожалуй, сегодня чересчур честное. Глаза — два крошечных болотца в бескрайнем поле отёков. Под ними — глубокие мрачные тени. Тело кажется тяжелым, распухшим от слёз и полуночных сладостей.

Какая она? Та, к кому он ушёл? Моложе! Насколько? Почему-то сразу представляется двадцатилетняя пигалица с неестественно-пухлыми губами. Бред!

Максим не такой! Или теперь такой? Ведь выходит, что я его и не знала все эти годы? Чего ещё от него можно ожидать?

Я тяну пальцами внешние уголки глаз к вискам, изображаю жалкое подобие “лисьего взгляда”, будто рассчитываю поубавить пяток-другой лет, сделать лицо выразительным. Жалкое зрелище, от которого мне самой становится тошно. Я с отвращением отворачиваюсь от зеркала и бреду обратно в кровать.

Квартира давит пустотой — громкой, протяжно-гулкой, раздражающей, как чужая зевота.

Я жмурюсь. Внутри вьётся рой ядовитых мыслей, которые только и ждут, чтобы ужалить посильнее. И сквозь них вдруг прорывается одна, даже не мысль, скорее заботливое словосочетание, как надпись на стикере: «Лимфодренажный массаж» — с той самой лукавой интонацией, будто говорят про очень вкусный запрет.

Вообще я из тех, кто не осознаёт голос, который озвучивает собственные мысли, это некое нейтральное само собой разумеющееся нечто, но сейчас эта “озвучка” определённо принадлежит Леониду. Приветливый бодрящий баритон, будто тянущийся в улыбке. Но теперь, в этом эхо, его голос кажется мягкой шуткой рядом с голосом Макса — более низким, глухим, бархатистым. Максим, даже в раздражении, звучал основательно. Надёжно. Он мог сказать слово «масло» — и это уже был во для меня афродизиак. Леонид же говорил «масло», а я думала, как намажу его на хлеб. И в этом не было ничего плохого. Просто — по-другому.

Мне вдруг становится изнуряюще-тоскливо. Так, как бывает после долгой бессонной ночи, когда даже кошка не пришла на постель. Телефон вспыхивает экраном. Сердце снова колотится сильнее и тут же ухает глухо, разочарованно.

Сообщение от Ники. Взволнованное, мягкое.

Внутри что-то болезненно сжимается: тонко, чувствительно, стыдно. Ника идёт на примирение. После той ссоры, после этого… взрыва в ресторане. Она ведь просто хотела помочь. Просто была рядом. А я вспылила, обрушила на неё все свои претензии к жизни. Словно подруга — удобная мишень для выстрела боли.

Но Ника остаётся. Не молчит, не удаляется в обиду. Мне становится совестно. Пальцы выстукивают ответ.

Получив моё сообщение, подруга тут же берёт быка за рога:

“Жди, скоро буду, у меня для тебя такии-и-и-е новости! Ты не поверишь!”

Какие ещё, твою налево, новости?! Мне своих хватает с головой.

Я смотрю на экран блокировки и мысленно отсчитываю время. Алина приедет ближе к вечеру. Меня охватывает мандраж, в животе скручивается тугой жгут до тошноты.

Я хочу запротестовать, отравить эти неуместные посиделки куда подальше, но отчего-то чувствую себя обязанной Нике. Вместо отказа сама не замечаю, как отправляю лаконичное “Ок”.

И так каждый раз. Как ей только это удавалось?