Глава 15

— Я В ШОКЕ! — раздаётся с порога, даже не за секунду до, а вместо звонка в дверь.

Я мысленно закатываю глаза. На какой знаменатель стоит делить её очередную сенсацию: на десять или на сто? Ника влетает, как шторм в апрельскую теплицу, с пакетами, духами и самодовольной уверенностью, что без неё я бы тут окончательно захирела.

— Ну как ты тут, моя любимая развалина?

Целует в щёку. Я меланхолично касаюсь губами её острой скулы.

Она ловко разувается, ставит пакеты на кухонный стол, открывает вино, не спросив, и достаёт два бокала. Я молчу. У меня на лице тот самый вид, который говорит: «Не трогай меня, я — лужа». Ника игнорирует.

— Слушай. Я понимаю, тебе сейчас тяжело. Но. Поверь мне. Я ночами не спала! Всё анализировала, гуглила, вспоминала. Я тебе сейчас расскажу… Она садится на край дивана, закатывает рукава, как хирург перед операцией, и порывисто выдыхает: — Я знаю, к кому ушёл Максим!

Я даже не успеваю среагировать — только будто дёргаюсь всем телом, как от резкого шума или удара по тормозам.

— Не надо, Ника. Мой голос срывается с губ неуверенно, жалобно. — Я не хочу знать. Серьёзно. Он ушёл — и ладно. Уже неважно, к кому. Это ничего не изменит.

Но Ника смотрит на меня с выражением всемогущей прорицательницы, которая уже поднялась над моим "не хочу", как над детской истерикой. — Нет, Ань. Это капец как важно! Это не просто “ушёл”. Это, блин, целая эпопея! Ты не понимаешь масштаб… И ты должна. Ты обязана это услышать.

У меня снова колотится сердце. Жжёт в груди, как после крепкого кофе натощак. Я резко встаю, подхожу в сторону окна, будто свежий воздух поможет вытеснить из мозга её голос.

— Лучше ты узнаешь это от меня, чем потом — в каком-нибудь “прикинь-что-говорят” от кого-то другого. Ты же знаешь, как это бывает. И потом… Ты же не хочешь, чтобы тебя выставили последней дурой? Она давит. Мягко, но с нарастающим напором. Профессионал.

Голова начинает гудеть, как высоковольтная линия. Внутри поднимается дрожь — мелкая, противная, как под кожей. — Не надо, — шепчу я. — Пожалуйста. — Надо!

И, будто натянув тетиву, стреляет:

— Он ушёл к Ольге.

Пауза висит, как в старом телефоне, когда линия обрывается, и ты остаёшься наедине с гудком.

— К твоей сестре, Ань! Это вообще как?! — почти выкрикивает она, разводит руками и потрясает воздух, будто сама не верит.

Я не падаю. Я просто медленно оседаю на подлокотник дивана, как сдувшийся матрас. Что-то в животе скручивается так, что становится трудно дышать. Где-то вдалеке пульсирует мысль: нет, нет, нет, нет! Но слова уже прозвучали. Их невозможно развидеть. Ольга. Сестра. Максим.

В груди — будто камнем. Не просто падает — рушится.

В ушах — звон. Белый шум. Словно телевизор, потерявший сигнал. Мир отдалился на шаг. Как во сне. Всё вокруг — пластмассовое, глухое. Я слышу, как Ника всё ещё говорит, говорит, несётся вслух по её собственному расследованию:

— …я сразу почувствовала. Ты помнишь, как она на него смотрела? А фото? А сторис?! Я пролистала её записи! И всё, блин, совпало, как пазл. А вчера…!

Там был какой-то железобетонный аргумент, который я слышу как из-под толщи воды. Я уже где-то в другом измерении. В детстве.

Где мама говорила: — Оля — у нас звёздочка. Аня, ты же у нас серьёзная, умная, ты должна подавать пример.

Где я всегда была "должна". А она — "милая", "солнышко", "всех очарует". Меня — хвалили за оценки. Её — просто так.

И я подавала пример. Я была как скатерть — на которой всё удобно расставить. Я покупала ей одежду, когда она была студенткой. Забирала с ночных вечеринок. Максим, кстати, тогда фыркал: — Зачем ты так с ней носишься? Она давно не ребёнок.

А теперь… он с ней.

Ника продолжает — будто листает слайды презентации. Я не слышу уже почти ничего. Всё внутри дрожит. Как дом, у которого взрывают несущую стену.

Предательство мужа — это боль. Предательство сестры — это как вырвать лёгкие.

И оба — одновременно.

Что может быть хуже?

Я смотрю на Нику. Она говорит, жестикулирует, её губы двигаются, как в фильме без звука. И я вдруг думаю: А если бы она могла промолчать?.. Но она не могла. Никогда не могла.

Я сижу и чувствую, как будто изнутри у меня вытекает что-то важное.

— Ань… — голос Ники, наконец, стихает. — Ну, скажи хоть что-нибудь.

Я поднимаю глаза. Они сухие. И от этого только хуже. Слёзы — это понятно. Это по-человечески. А вот когда не можешь даже заплакать — значит, тебя уже не рвёт на части. Значит, ты разваливаешься.

— Что сказать? — мой голос дрожит.

Ника пожимает плечами, замерев. Она вдруг ощущает грань, которую переступила. Но уже поздно.

— Я вымыла полы. Даже под диваном. Знаешь, когда всё летит к чертям, берёшь тряпку…

Ника оглядывается, как будто только сейчас замечает, что у меня настолько чисто. Сама не помню, как от вымытой чашки оказалась в импровизированной генеральной уборке.

— Боже. Значит, всё и правда очень плохо, — выносит подруга свой удручающий вердикт.

Я сижу на полу, прислонившись к дивану, с бокалом, в который плеснула немного вина. Просто чтобы не остаться с пустыми руками. Пустыми мыслями. Пустой собой.

— Слушай, — наконец подаёт голос она. — Я знаю, это всё кошмарно. Но, может, тебе это как раз… на пользу?

Я медленно поворачиваю голову. Она что — серьёзно?

— В смысле?

— Ну, ты была в этом болоте сколько лет? Дом, дочка, школа, каши, бытовуха… Максим. Ты же сама говорила, что вы как соседи.

— Я говорила, когда мы были в ссоре. — Я стискиваю зубы. Мало ли что можно наговорить сгоряча. — Это не значит, что хотела, чтобы он ушёл!

— Допустим… — начинает она. — Просто… Ну, может, ты теперь, наконец, поживёшь для себя?

Поживу. Ага. Только для какой версии себя? Разбитой, перечёркнутой, отложенной на потом?

Я ничего не отвечаю. Потому что если скажу хоть слово — сорвусь. А если не скажу — она продолжит.

Но вмешивается другой звук.