Глава 22

Надежда

Его слова бьют в спину, как нож.

Каждый слог – отдельный удар, от которого сжимается живот и холодеют пальцы.

"Тебе не об этом стоит беспокоиться..."

Что это? Угроза? Предупреждение?

Я делаю шаг по лестнице, потом еще один.

Ноги ватные, но я сжимаю перила так сильно, что дерево впивается в ладонь.

Боль – хорошая штука. Она не дает развалиться.

Уйти немедленно. Сейчас же.

Сердце колотится где-то в горле, а в груди – будто раскаленный камень.

Обида?

Да нет, это что-то большее. Это чувство, будто тридцать лет жизни украли, вывернули наизнанку и бросили к ногам со словами "маленькая ошибка".

Спускаюсь медленно, будто сквозь воду. Где-то сверху доносится хлопок двери – Борис вышел из комнаты. Не стану оборачиваться. Не дам ему удовольствия видеть, как дрожат мои руки.

Что больнее?

Шаг.

Измена?

Шаг.

Или то, как он смотрел на меня, будто я сошла с ума из-за пустяка?

Шаг.

Или то, что даже сейчас, после всего, он не сказал "прости"?

Внизу тихо. Дети, наверное, в гостиной. Боже, как мне сейчас смотреть им в глаза? Как объяснить, что их отец – чужой человек, который только что обещал оставить меня ни с чем?

Подхожу к зеркалу в прихожей. Отражение – бледное, с перекошенным ртом, с глазами, в которых стоит ярость.

Не только ярость.

Слезы.

Глупые, ненужные слезы обиды.

Шаги сверху – быстрые, тяжелые.

Я замираю, не успев закрыть сумку.

Борис уже на лестнице.

Его лицо – бледное, как бумага, только скулы горят красными пятнами. Челюсть выдвинута вперед, будто он готов перекусить мне горло. Ладони висят вдоль тела, расслабленные... слишком расслабленные. Как у хищника перед прыжком.

Я машинально отступаю к зеркалу, засовывая в сумку телефон.

Пальцы дрожат – ненавижу эту слабость.

– Куда собралась? – Его голос тихий, но каждый звук будто бритвой по стеклу.

Сжимаю губы, смахиваю предательскую слезу тыльной стороной ладони.

– Ты же сам сказал – «катись». Вот я и качусь.

Он делает шаг. Потом еще один.

Теперь между нами всего три ступеньки.

– Я запрещаю тебе. Слышишь? Запрещаю.

– Ты потерял право что-то запрещать, – мой голос звучит хрипло. – Теперь мы порознь.

– Никаких «порознь»! – Он внезапно взрывается, срываясь на крик. – Живем, как прежде! Для всех мы – счастливая семья, понятно? Не позволю тебе разрушить этот образ и навредить моему бизнесу!

В гостиной начинает плакать маленький Боря. Напугался от внезапного крика деда.

Но Борис сейчас даже не моргнул. Его глаза прикованы ко мне.

Его слова бьют, как пощечина.

Так вот в чем дело. Не семья ему важна – картинка. Респектабельный образ успешного мужчины.

– Не вынуждай применять силу, – добавляет он тише, и по его лицу пробегает тень чего-то... омерзительного.

Меня вдруг тошнит. Это не просто угроза – это обещание.

Слезы застилают глаза. Ненавижу себя за них. Но вдруг – вымученная улыбка.

– Ну вот. Показал свое истинное лицо. Теперь найди в себе мужество признать, что завел молодую любовницу для утех – и все встанет на свои места.

Он вздрагивает, будто его ударили током.

– Повторяю тебе – ничего не было! Ясно?!

Потом, чуть тише, сквозь зубы:

– Я... почти уверен в этом.

Тишина.

В гостиной всхлипывает Боря.

Борис стоит в дверях – огромный, разъярённый, с лицом, на котором написано одно: я не закончил.

Но плач Бори звенит в ушах громче его угроз.

Я срываюсь с места, распахиваю дверь в гостиную.

Сашка сидит по-турецки на диване – ровно так, как любила с детства.

Глаза – огромные, испуганные, будто ей снова пять лет, и она только что разбила мою любимую вазу.

Арсений стоит у стола-острова, пальцы впились в столешницу до побеления костяшек. Они оба смотрят на меня – ждут, чем закончился этот адский разговор.

Женя у окна, прижимает к груди маленького Борю, покачивает, шепчет что-то ласковое на ухо.

Внук уже не плачет. Только одна слезинка дрожит на реснице, переливаясь на свету.

Я лечу к нему, не замечая ничего вокруг.

Боря улыбается сквозь остатки испуга, тянет ко мне ручки.

За спиной – тяжёлые шаги.

Борис вошёл следом.

Я разворачиваюсь и вижу, как взгляды детей переключаются с меня на него.

Это смущает его – всего на секунду.

Глаза Арсения сужаются, Сашка непроизвольно поджимает ноги, будто готовится к удару.

Но Борис не собирается останавливаться.

– Всё нормально, – говорит он слишком громко, слишком натянуто. – Просто небольшое недоразумение.

Женя осторожно передаёт мне Борю.

Мальчик прижимается к моему плечу, тёплый, пахнущий нежным детским шампунем.

– Недоразумение? – Арсений выдавливает слово сквозь зубы.

Его пальцы всё ещё сжимают столешницу.

Борис застывает. Его челюсть дёргается – он явно не ожидал того, что кто-то вмешается.

Не привык.

И чувствует себя в своем праве – ХОЗЯИНА.

Сашка смотрит на отца, не отводя глаз.

Комната замирает.

Даже Боря перестаёт лепетать, чувствуя напряжение.

– Закончили коллективное обсуждение, – рычит угрожающе Борис, но в его монументальной уверенности – трещина.

Слишком красноречивая реакция Арсения.

Да и Саша, которая всегда на стороне отца – очевидно неприятно поражена сценой.

– Это наше с матерью дело. И вы все – в моем доме, и здесь будет так как я сказал.

Борис делает шаг вперёд – и тут Арсений резко отрывает руки от стола, перегораживая ему дорогу.

– Хватит.

Один только этот слово, сказанное тихо, но с такой силой, что Борис останавливается.

Я прижимаю внука крепче.

Отец и сын.

Они – словно зеркальное отражение друг друга: огромные, сильные…

Один – необузданная ярость, второй – ледяная решимость.

– Мама, – не отрывая взгляда от отца произносит медленно Арсений. – Отдай Борю Жене.

Я удивлено вскидываюсь.

– Я провожу тебя. Вам с папой нужно взять паузу и остыть. Так будет лучше.

Видно, что Борис кипит от ярости.

Он обводит комнату взглядом, но ни в ком не находит сейчас поддержки и… отступает.

Только ноздри широко раскрываются, выпуская горячий воздух.

Мы с Арсением уходим.

У меня полное ощущение, будто над нашим домом пронесся ураган, и я выбираюсь из обломков.

Только после каждой ужасной бури рано или поздно всегда наступает рассвет.