Глава 47

Надежда

Тишина.

Только монотонный писк аппарата нарушает ее, отсчитывая слабые удары его сердца.

Я стою у кровати, сжимая сумку так, что пальцы немеют.

Борис лежит, почти не двигаясь – только грудь едва приподнимается в такт дыханию.

Он бледный, как эти больничные стены, губы сухие, потрескавшиеся.

Глаза запали, и в них больше нет того привычного огня – только усталость.

Глубокая, бездонная усталость.

Первая мысль о том, как сильно он изменился, но… это не совсем так.

Нет, он не изменился. Просто рухнул.

Я делаю шаг ближе.

Внутри меня нарастает словно затишье перед бурей: я все еще страшно обижена за его подлое оскорбление и, в тоже время, я отчетливо ощущаю любовь.

Как это глупо ни звучит.

Но такую любовь не вытравить так просто, не вырвать с корнем – она слишком глубоко во мне.

Проросла в каждое нервное окончание.

Она так глубоко во мне, что я – и есть эта любовь.

К нему, к детям – к своей семье.

Сейчас, у постели сломленного недугом мужа, я это понимаю так отчетливо, как никогда.

– Надя... – его голос тихий, хриплый, будто ржавый гвоздь по стеклу.

Он пытается приподняться, но я машинально протягиваю руку – не надо.

– Лежи.

Он замирает, потом медленно опускается обратно на подушку.

Смотрит на меня. Долго.

Без злости, без привычной упертости.

Без гордыни, которая стала незримой стеной между нами

Просто смотрит.

– Ты все же приехала...

Я молчу.

Что я могу сказать? Что приехала несмотря на измену? Несмотря на боль, которые ты причинил мне?

Любые слова кажутся лишними… Ненужными. Фальшивыми.

Не надо.

– Я не думал, что ты... – он обрывает себя, кашляет. Пальцы сжимают край одеяла. – Спасибо.

– За что? – голос звучит резче, чем я хотела.

Он закрывает глаза на секунду, будто собирается с силами.

– За то, что была рядом. Когда меня везли... я не все помню, но твой голос слышал. И когда... в машине... ты держала мою руку.

Я сжимаю зубы.

"Нет, не надо этого".

Не надо вспоминать, как я, вся в панике, вцепилась в него, умоляла не умирать, хотя еще вчера хотела была развестись.

– Это ничего не значит, – говорю я тихо.

– Я знаю.

Он не оправдывается.

Не бросается в объяснения.

Просто смотрит, и в этом взгляде – что-то новое.

Что-то, чего я не видела в нем уже давно.

– Борис... – начинаю я, но сама не знаю, что хочу сказать.

Но он вдруг сжимает бледные губы и медленно выдыхает.

Кажется, на сегодня достаточно и мне лучше уйти – ему нужен покой и восстановление.

Впереди – еще сражения…

– Я пойду. Отдыхай…

Но он жестом останавливает меня, и чуть прикрывает глаза.

Я не произношу ни слова – вижу, что Борис собирается с силами и хочет что-то мне рассказать.

Мне видно и понятно это сразу же – все-таки я люблю этого человека более трех десятков лет…

Вернее, любила, ведь в чувствах сейчас не могу разобраться даже я сама.

Тишина снова сгущается между нами, но теперь она другая – напряженная, густая, будто заряженная током.

Борис медленно поднимает руку, проводит ладонью по лицу, словно стирая с себя остатки слабости.

Его пальцы дрожат, но взгляд становится четче, тверже.

– Демидов приезжал ко мне, – говорит он наконец. – Вчера…

Голос все еще хриплый, но уже без той беспомощности.

– Приступ… это из-за того разговора.

Я киваю.

– Я догадывалась.

Он делает жест – подожди, дай договорить.

Его дыхание стало чуть чаще, глубже, будто он набирает воздух перед прыжком в ледяную воду.

– Он хочет выжить меня из бизнеса. Оставить не у дел.

Опять кивок с моей стороны. И это тоже мне уже известно.

Но Борис вдруг качает головой, и в его глазах появляется что-то новое – стыд.

– Надя… во всем этом виноват не Демидов.

Я замираю.

Кровь приливает к лицу, а в висках начинает быстро-быстро стучать пульс.

– Что?

– Виноват я.

Хриплое дыхание дает передышку нам обоим.

Я переступаю, словно опора уходит у меня из-под ног.

Ничего не понимаю.

Я чувствую, как по спине пробегают мурашки – холодные, противные.

– О чем ты говоришь, Борь? – мой голос звучит резко, хрипло, почти грубо.

Он закрывает глаза, сжимает кулаки, потом снова открывает их и смотрит на меня.

Взгляд прямой, без попытки увернуться.

– Сегодня утром, когда пришел в себя… я понял. Во всех наших бедах виноват я. И самое страшное… – голос его срывается, – что из-за меня тебе было больно. Что я подверг опасности нашу семью.

Во рту мгновенно становится сухо.

Я чувствую, как что-то тяжелое и горячее подкатывает к горлу.

– Ты несешь какую-то чушь… – пробормотала я, но сама не верю своим словам.

Нужно просто заполнить чем-то паузу.

Сама лихорадочно пытаюсь осмыслить его слова.

Я, наверное, была готова ко многому, но только не к этому болезненному слабому признанию в собственной неправоте.

Он качает головой.

– Сейчас я все объясню. А потом… ты решишь, что делать дальше.

– Что решить?

– Любое твое решение… я приму.

Тишина.

Только этот проклятый аппарат продолжает пикать, отсчитывая секунды, которых, кажется, осталось совсем немного.

Я не понимаю, что происходит.

Не понимаю, куда он клонит.

Но в его глазах – правда. Та, которую он так долго прятал.

И я знаю: сейчас прозвучит то, после чего назад дороги не будет.