Глава 52

Надежда

– Мама, я так виновата перед тобой, – произносит Саша, когда мы сидим на веранде с чашками горячего чая.

Я замираю – не знаю, что сказать… и нужно ли что-то говорить вообще.

– Я вела себя…

– Дочь…

– Нет, мам, подожди. Я должна сказать это тебе, иначе просто перестану себя уважать.

Мы смотрим, как Женя с маленьким Борей возятся неподалеку на газоне.

Ребенок хохочет и визжит от удовольствия, ползая по подросшей траве.

Я оглядываюсь кругом – дом, наш двор… словно вся наша жизнь подверглась разрушительному влиянию извне.

Дом потерял хозяина – и на газоне это заметно лучше всего.

Хочется встать и навести порядок. Вернуть все в нормальное состояние.

– Я была так зла на тебя!

Сашино лицо сжимается, будто она сейчас расплачется, но… но в ее глазах блестит таже решимость, что горит в Бориных глазах.

Она справляется с собой и не дает волю чувствам.

– Я так злилась и считала тебе виноватой во всем, понимаешь?

Я медленно качаю головой. Улыбка застыла у меня на губах.

Понимаю, что дочь должна высказаться – пройти это все сама, только так она получит то, что ждет.

– И дело не только в сердечных приступах папы мам… Вернее… – она вскакивает с места, чуть расплескивая чай и не замечает, как горячие капли оставляют алые следы на ее коже.

Женя оглядывается на нас, словно чувствует, как возрастает напряжение.

Его взгляд переходит с моего лица и задерживается на Сашином.

Как же ей все-таки повезло с мужем!

Он наблюдает – не вмешивается, тоже понимает, что это Сашин бой.

Бой с самой собой.

– Мама, когда я узнала о приступе, об этой… шалаве! Я ведь почти сразу стала винить тебя!

Вздрагиваю.

О чем она говорит?

Поворачиваю лицо к ней, но Сашка отходит к перилам веранды и облокотившись на них, не оглядывается.

– В чем же я виновата по-твоему?

Мой голос едва слышен за пением птиц и легким шелестом листьев, но Саша вздрагивает от вопроса, как от удара током.

– Папе чего-то не хватало в жизни… и он стал искать этого на стороне…

Я готова была ко многому, но не к такому.

Прямое обвинение дочери. Она – взрослая, замужняя женщина и уже мать и… и…

Эмоции вскипают, и я тоже вскакиваю с плетенного кресла.

Кулаки непроизвольно сжимаются и…

Я закусываю губу.

Не позволяю сорваться необдуманным словам с губ.

Спокойно, Надя, спокойно. Будь выше. Будь мудрее…

Но в груди разливается ледяная боль.

Сашка резко оборачивается ко мне, и тут я понимаю, как мы похожи с ней.

Стоим друг на против друга с искаженными болью лицами.

У нее глаза поблескивают от слез, и я вижу все через легкий туман.

Она бросается ко мне обхватывает шею руками. Плотно стискивает в объятия – до боли, до хруста в ребрах и жарко шепчет в шею:

– Прости, мама, прости! Как же я виновата! Как я виновата…

Рыдания сотрясают худенькие плечи моей маленькой девочки, и места обидам в наших жизнях не остается.

Я обнимаю и поглаживаю по спине, только тихонько шепчу сквозь слезы:

– Тш-ш-ш… тш-тш-тш… – совсем так, как когда она была маленькой-маленькой девочкой.

Несколько минут мы стоит так: она рыдает, изливая мне на грудь свою боль и стыд.

Я – беззвучно.

Только поглаживаю по спине, плечам и волосам.

– Мама, я считала, раз ты виновата, то ты и довела отца до такого – чтобы он шел к кому, чтобы потом мучился от вины, чтобы оправдывался… Поэтому – из упрямства и наперекор тебе я и поверила папе…

Она отстраняет покрасневшее лицо, расчерченное бороздками слез.

– Мама, – начинает она проникновенно, – мамочка… я такая ДУРА!

Это, пожалуй, самое неожиданное из всего услышанного за сегодня.

Пронзительная нота обрывается на излете, напряжение, как натянутая серебристая струна вдруг лопается.

Губы сами растягиваются в улыбке, и сразу вслед за этим я смеюсь – искренне, не сдерживаясь.

Саша чуть отстраняется удивленно и тоже прыскает со смеху.

Там мы и стоим – мать и дочь. Держим друг друга в объятиях, чтобы не свалиться и хохочем.

Заплаканные, растрепанные – смеемся.

И этот смех ставит лучшую из возможных точек в нашем недопонимании.

На душе становится так легко и хорошо – это просто невозможно передать словами, а можно только почувствовать.

Солнце одинаково ласкает нас обеих, а ветерок обнимает своими крыльями…

Улыбаясь, Женя подхватывает Борю на руки и идет к нам.

Когда он подходит ближе, я замечаю, как подрагивают его пальцы.

От напряжения или переживания? А может быть он просто растрогался, ведь человека добрее я, на самом деле, не знаю.

Боря смеется и что-то рассказывает на своем малышистом языке.

– Скоро заговорит, – киваю я внуку, – болтун растет…

Мы выдыхаем.

Можно подвести черту под очередным непростым этапом нашей общей жизни.

Но впереди еще предстоит не менее сложная борьба, и мне нужно предупредить детей и вместе с ними решить, что делать дальше.

Теперь я окончательно понимаю, что не имею права принимать решение за них, как и скрывать правду.

Оправдывать ложь заботой? Нет, больше никакого вранья.

Никакого и никогда.

Мы рассаживаемся вновь. Я разливаю свежий чай и пересказываю им минувшие события.

– Ну и сволочь же дядя Костя! – вот единственная реплика, которая вырвалась у Саши за все время моего рассказа.

Она стискивает кулаки, и я думаю, что Костя не ушел бы без разбитого носа, окажись он сейчас здесь.

Когда я заканчиваю на секунду повисает тишина.

Потом я задаю главный вопрос, который беспокоит меня больше всего:

– Как вы смотрите на то, чтобы уехать и не оставаться здесь, пока все это не закончится?

В моем голосе нескрываемая надежда – мне действительно хотелось бы, чтобы они держались подальше от всей этой грязи.

Вместо этого Женя отвечает вопросом на вопрос:

– Это даже не обсуждается. Лучше скажите, чем мы можем помочь?

Я так надеялась… но другого и не ожидала.