Глава 32. Здравствуй, Лара

Дверь медленно открывается, а я не могу пошевелится, будто ко мне в гости заявился не Владимир, а сам дьявол из Преисподней с моим личным приговором.

Он для меня действительно сейчас не изменщик-муж, а тот, кто вернулся с того света, а смерть, пусть и кратковременная, все же меняет человека, и мне страшно, потому что через глаза Владимира будут смотреть моя мама, свекровь и другие призраки из прошлого.

Появляется трость благородного оттенка виски. Прорезиненная опора трости бесшумно опускается на серую плитку, и сглатываю.

На крыльцо выходит Владимир.

Он крепко сжимает набалдашник трости, уверенно оперевшись на нее.

Я задерживаю дыхание.

Владимир подобен сейчас мрачному Жнецу Смерти, и даже в его физической слабости и трости очень много внутренней силы.

Ко мне пришел не старичок-инвалид, у которого сейчас жизнь полна болей, неровного дыхания, сложных медицинских процедур и строгой диеты.

Нет.

Владимир даже с тростью все равно остался мужчиной, который все также следит за своим внешним видом: Волосы аккуратно зачесаны немного налево, брюки выглажены до идеальных острых стрелок, а поверх белой рубашки, что расстегнута на две пуговицы, небрежно накинут пиджак.

Я, наконец, выдыхаю, когда медсестра делает несколько шагов к ступеням крыльца:

— Я вам помогу.

— Не утруждайтесь, — холодно отвечает Владимир.

Пусть Владимир говорит сейчас спокойно и без ноток привычного ему превосходства над обычными смертными, медсестра пугается.

Я чувствую ее испуг кожей, как холодное дуновение ветерка.

— Я не хотела вас обижать…

Владимир неторопливо спускается по ступеням. Ему приходится развернутся немного боком: сначала он шагает на нижнюю ступень тростью, опирается на нее, поддавшись вперед, а после уже опускает ногу.

— Вы меня не обидели, — отвечает он.

Я все так же стою и не шевелюсь.

Наблюдаю, и жду, когда у меня в груди все же проснется презрительная жалость к Владимиру, но вместо нее я чувствую в нем опасность.

Нет, это не взрывная агрессия или бурлящая злоба, которая вырывалась из него, когда я стояла в его палате босая и растрепанная.

Это та опасность, которую можно сравнить со спокойными темными водами, под которыми нет дна.

В этих водах человек все равно утонет. Ослабеет, захлебнется и умрет, и вновь воды станут тихими и гладкими, будто никто и не кричал от ужаса.

Владимир преодолевает еще одну ступень, и моя паника нарастает. Таблетки не помогают.

— Тогда я пойду, — медсестра переходит на шепот, когда Владимир спускается с последней ступеньки и распрямляет плечи.

Она буквально убегает.

— Я бы хотел, чтобы нашей встречи никто не помешал, — заявляет Владимир, когда он пробегает мимо.

— Хорошо, — сипит она. — Я поняла.

Птички беззаботно поют.

Солнышко светит и голову немного припекает, а от ветерок доносит от Владимира мягкий шлейф древесного парфюма. Чую нотки цитруса… Цедра лайма и что-то еще. Острое. Выбивается из композиции.

Так пахнет больница. Таблетки. Дезинфицирующие жидкости. Бинты.

Да, это запах бинтов, которые скрываются под белой тонкой рубашкой.

Тогда в палате, когда он рычал мне угрозы, что сгноит меня в тюрьме, если не выживет, он был не таким пугающим, потому что открытая злость и ненависть для меня понятна и знакома.

Эта ярость была огнем жизни и жаждой вырваться из лап смерти, а сейчас ко мне шагает не человек со страстным сердцем, чьи удары полны бешенства и обиды, а… Я не знаю, как описать Владимира, чтобы передать его ауру мрачной уверенности и тотального разочарования во мне.

Вот оно.

Он разочарован мной и не видит во мне больше того, кого он должен наказать. Бросила на обочине дороги?

Это было ожидаемо.

Подралась с матерью и позлорадствовала ее смерти?

Чему удивляться? Вот такой человек твоя жена, Володя. Иначе она не умеет. Другой ей не быть, и все эти угрозы — пусты и бессмысленны.

Они не исправят меня и ничего не докажут, и к тому же мои слезы и сожаления больше Владимиру не интересны.

После смерти его матери и моего смеха над тем, что он не попрощается с ней, он принял тот факт, что я — пустышка.

А с принятием всегда приходит равнодушие, и оно куда страшнее ненависти. Равнодушие лишает человека ценности, даже отрицательной.

Я — никто. Ни друг, ни враг.

Меня опять тошнит.

Поэтому он и пришел. Пришел и не постеснялся показать свою слабость, трость и ту неловкость, с которой он спустился по ступеням.

Ему все равно.

Ему больше ничего не надо доказывать мне. Ни свою силу, ни свою власть, ни свою энергию. Даже если я сейчас посмеюсь над его ущербностью, то он не будет возмущен.

Такой я человек и не надо ждать от меня другого.

— Здравствуй, — останавливается в шаге от меня и опирается на трость. Сухо и официально добавляет мое имя к приветствию — Лара.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍