Глава 33. Он же тебе так дорог

Я тоже приветствую Владимира:

— Здравствуй.

Когда я открываю рот, то понимаю, насколько я сейчас жалко выгляжу. От той Лары, которая в истерике кинула Владимира на обочине, ничего не осталось.

С моих волос смылась краска и обнажила седину на тонких волосах, которые больше не получают укольчики витаминчиков от первоклассных косметологов. Объем и блеск пропал.

Кожа на лице и шее за это время, что я в психиатрической клинике, потеряла влажность, которую я вгоняла в себя тоже через тонкие иголочки. Упругости и эластичности в ней теперь куда меньше, и слабый тургор с каждым днем все ближе и ближе к пятидесяти пяти годам.

Нарощенные реснички, которые имитировали натуральный рост, давно выпали. Месяц назад в раковину после умывания упала последняя.

Вероятно, я с последней нашей встречи с Владимиром я визуально постарела лет на десять, ведь больше за мной не ухаживает армия косметологов, массажистов и других специалистов.

Крема не спасают от той сухости и дряблости, которую можно убрать только уколами красоты.

Я ведь даже ладони свои обкалывала, чтобы кожа на руках не выдавала мой возраст.

Вот тебе и натуральная красота Ларисы, которая так часто получала комплименты, что она “шикарная львица” и “что не угадаешь реальный возраст”.

Ну, теперь мой возраст можно угадать.

Даже мое лицо было фальшивкой. Дорогой фальшивкой, на которую я ежемесячно тратила приличные деньги, что появлялись на моей карте без лишних вопросов и бубнежа, куда я столько трачу.

Владимир шагает мимо меня под дорожке к садовому реечному столу в глубине внутреннего дворика.

Я растерянно оглядываюсь на него, прижав руку к груди, а затем молча следую за ним. А что мне остается?

Отголоски придурочной агрессивной Лары шушукают, что Владимира можно толкнуть в спину, пнуть в грудь и высока вероятность того, что он точно откинет коньки, но…

Во-первых, даже во внутреннем дворике везде понатыканы камеры. С десяток из них выглядывают из листвы деревьях, а другая часть установлена по всему периметру внешних фасадов больницы.

Во-вторых, я уже знаю, что удовлетворения этот акт отчаянного насилия не принесет.

Он принесет тошноту и липкий пот между лопаток по ночам. И кошмары, в которых Владимир и его мама хрипят, закатывают глаза и умирают в жутких неестественных позах.

Владимир молчит, а я хочу что-нибудь ему сказать, чтобы он обернулся на меня через плечо и зло прищурился.

Его гнев бы я поняла.

Его раздражение бы меня саму немного растормошила.

Но я тоже молчу, потому что я не знаю, что ему такого сказать, чтобы он вспыхнул негодованием.

Наверное, я уже не в силах вызвать в нем живые эмоции.

Да, не зря говорят, что нет ничего хуже равнодушия. Даже ненависть признает в тебе человека, который жив для тебя.

А я для Владимира мертва.

Эта мысль меня бьет наотмашь. Я аж останавливаюсь.

А чего я ждала?

Честно? Я все же ждала его ярости и новых угроз, с которыми я сама начала гореть ненавистью к нему.

Он бы мне вернул роль обиженной и оскорбленной жены, но ему эти игры не интересны.

Владимир садится на скамью за стол, а трость кладет на колени. Приглаживает волосы и переводит на меня взгляд:

— Что ты там встала? Или тебя все-таки накачали чем-то?

— Пара таблеток с утра была… — оправдываюсь и торопливо шагаю к столу.

Владимир внимательно за мной следит, и мне вдруг становится неприятно от своей седины в волосах и от ногтей с обкусанными до крови заусенцами, поэтому прячу ладони в карманы кардигана.

Сажусь перед Владимиром и все же спрашиваю:

— Зачем пришел?

— Выяснить дееспособна ли ты, — его лицо не выражает ничего, — дееспособна. Иначе бы была другая процедура развода.

— Этот вопрос… ты мог решить с Юлей, без встречи со мной, — тихо протестую я.

Кивает:

— Верно.

— Пришел позлорадствовать?

Вопрос — глупый, но если у нас с Владимиром нет ссор, обоюдного раздражения и агрессии, то смысл в этой встречи?

— Пришел тебе отдать вот это, — Владимир лезет в карман брюк.

Кладет на стол передо мной мамин золотой крестик с тонкой порванной цепочкой. Золото вспыхивает ослепительной искрой, и мир останавливается на несколько секунд.

Гул в ушах нарастает и нарастает, а затем обрывается тишиной.

— Он же тебе так дорог, — голос Владимира сдавливает мою голову тупой болью.

Так дорог, что о нем и не вспомнила.

Не вспомнила и попросила его вернуть, а ведь как я возмутилась, когда свекровь его сорвала.

Мое единственное сокровище в этом жестоком мире. Память о маме. Искорка любви и тепла, о котором я взяла и забыла.

— Вот я только одного не пойму, Лара, — Владимир вздыхает, — если он так тебе дорог, то что же ты его оставила? Оставила и не вспоминала?

Я не могу оторвать взгляда от крестика, к которому не могу прикоснуться, будто я обожгусь.

— И, кстати, ведь этот крестик твоей маме подарила моя мама, — голос Владимира ровный, — на Рождество… через пару лет после нашей свадьбы.

Ладони в карманах кардигана дрожат. Поднимаю взгляд на Владимира.

Какая злая и несправедливая ирония.

Он занимался похоронами моей мамы, взял на себя весь непростой процесс, оградив меня от боли, а я лишила его возможности поддержать холодную мертвую руку его мамы. И посмеялась над этим.

— Как только адвокаты получат заключение от твоего психиатра, будут готовы документы на развод, — поднимается на ноги, ловко и плавно подхватив трость с колен. — К суду ты, вероятно, должна уже выйти отсюда?