Глава 34. Нет!

Меня и сейчас не особо держат в психушке.

Меня могут отпустить и никто силком не держит, потому что я дееспособна и у меня нет тех психических отклонений, которые требуют того, чтобы меня закрыли и никуда не выпускали.

Я осознаю реальность.

У меня не галлюцинаций, а слезы по ночам… ну, многие люди по ночам рыдают, и это не патология.

Депрессия?

Прием таблеток и контрольные встречи с психиатром.

Но я почему я тогда не ухожу? Почему я не стремлюсь покинуть то место, в которое так боятся попасть многие?

А что меня ждет за стенами этой тихой психиатрической больницы? Тут я — пациент, а там?

— Да, я должна буду выйти к тому времени, когда нам назначат суд, — отвечаю тихо и отвожу взгляд на пушистый куст жимолости.

За стенами психиатрической больницы меня ждет жизнь, в которой я ничего не значу и ничего не стою, потому что я та самая жена олигарха, которая без мужа не имеет за душой ничего.

И даже детей потеряла.

Да, я не хочу покидать это тихое и спокойное место, где я живу по четкому и понятному расписанию.

Очень удобно. Меня кормят, поят, заботятся и ведут каждый день беседы, в которых я могу излить душу.

Я — великовозрастная лялька, и я не хочу ничего менять, потому что эту борьбу за жизнь я боюсь.

Эта борьба будет не об истериках, в которых я требую у мужа новый дом и другого водителя, потому что старый водитель плохо пахнет.

Эта борьба будет не о претензиях на семейном ужине, что нашим детям стоит быть повнимательнее ко мне, ведь я не чувствую от них заботы и тепла.

Эта борьба будет не о криках на прислугу, которая испортила дорогое постельное белье из египетского шелка.

Эта борьба будет борьба за то, чтобы начать все сначала.

А какое начало у женщины в пятьдесят пять лет? М?

У той женщины, которая привыкла только потреблять и покупать наборы тканевых салфеток, чья стоимость превышала зарплату секретаря Владимира?

Красивые салфетки, вышитые золотой нитью, а на уголках этих салфеток были пришиты кристаллы сваровски.

Начать с нуля для меня означает вернуться в тот мир, в котором я не смогу себе позволить купить лишние туфли.

Начать с нуля для меня означает стать поломойкой, как моя мама, ведь честное начало не подразумевает того, что я сяду на шею детям, которых столько лет “терпела” сквозь зубы.

Хотя… я же сейчас уже сижу на шее Юры, который оплачивает мое пребывание тут. Оплачивает Юлю, мои лекарства, мою одиночную палату с отдельным туалетом и даже ванной.

В общем, моя борьба за жизнь и за мою самоценность в этом мире означают коммуналку, черную работу, маленькую зарплату и продукты по скидкам.

Я до сих пор помню, как мы с мамой устраивали забеги по магазинам в поисках самых дешевых товаров, скидок и мы не гнушались даже просрочкой. Никаких тебе баночек с черной икрой, французского вина и свежих лангустов из большого аквариума.

Но… доброты во мне было больше.

Любви.

Восторга. И желания тепла.

Я была открыта этому миру, пусть под платьем у меня скрывались старые трусики с зашитой дырочкой у ластовицы.

Где бы я сейчас была, если бы нам с тем бешеным котом из пруда не повстречался наглый красавчик Владимир, которому я после пятнадцать лет продалась за его золото?

— Тогда я пойду, — говорит Владимир, вырывая меня из горьких мыслей. — Не буду тебе мешать.

— Ты не мешаешь, — почему-то отвечаю я.

Но Владимир действительно мне не мешает.

Мешал все эти пятнадцать лет, раздражал, нервировал, но сейчас всего этого противного и постоянного зуда в груди и злых мыслей нет.

Может, виной тому мои дневные таблетки, но этот солнечный день не омрачен его присутствием, однако и не озарен.

Владимир тут и мне это не мешает. И если бы сейчас санитары устроили нам послеобеденное чаепитие с плюшками и вареньем, то я бы не стала протестовать.

Владимир оглядывается и приподнимает бровь, а я пожимаю плечами. Мне больше нечего сказать.

Он мне не мешает, как и не помешает любой другой посторонний человек. Например, санитар, ведь…

Ведь у меня больше нет к Владимиру неоправданных ожиданий, обид и этого чувства жертвенности, которая меня и привела через пятнадцать лет к ненависти и почти убийству отца моих детей.

Я просто принимаю, что Владимир — чужой, а чужие мне никогда не мешали жить. Только родные.

— Я все-равно пойду, — хмурится.

Делает пару шагов от стола, и я перевожу взгляд на его спину. Во рту становится горько, будто я разжевала веточку полыни.

Касаюсь щеки. Она влажная. Я пустила слезу и не заметила?

Воздух пробивает громкое чириканье и с ветки платана что-то летит по дуге вниз. Темное пятнышко шмякается под ноги Владимира, который резко останавливается. Я привстаю. Чириканье нарастает.

Темное пятнышко на белой гальке дергается, подскакивает и опять падает.

У меня округляются в ужасе глаза, когда Владимир равнодушно заносит над неуклюжей птицей с крылом, что волочит по гальке, ногу.

Он его раздавит! Раздавит и не моргнет. В нем сейчас нет ничего: ни жалости, на сострадания, ни чуткости к живому существу.

В нем нет ничего, будто из него выпустили его душу, когда вскрыли грудь и покопались в сердце.

— Нет! Вова, нет! — я кидаюсь в сторону Владимира. — Не надо!