Глава 35. Он меня поймет

Я — у ног Владимира. Острая белая галька впивается в колени через ткань хлопковых штанов.

Я подхватываю птичку. Синица. Отворачиваюсь от Владимира.

Синица испуганно чирикает, хочет выпрыгнуть из моих ладоней, но я прячу его под кардиган.

Кажется, у нее крыло вывихнуто.

Затихает в темноте под кардиганом и под ударами моего сердца.

Дышу тяжело.

Вздрагиваю, когда шуршит галька: Владимир опустил ногу.

— Не выживет, — говорит он отстраненно. — Крыло сломано.

Мне от его голоса в дрожь бросает.

Даже после самых наших громких скандалов, когда он выкипал гневом до донышка, в нем не было столько холода.

Сглатываю и медленно поднимаю на него взгляд:

— Я это знаю… но у него же есть шанс…

— Какое лицемерие, Лара, — Владимир прищуривается.

Он возвышается надо мной темной зловещей тенью.

Про лицемерие он прав. Я готова бросить человека умирать, а птичку жалко, но что поделать?

Такой я человек.

И птичку не отдам.

Попискивает жалобно под кардиганом, и я даже, кажется, чувствую ее боль в вывихнутом крылышке.

— Ты не забыла, что ты сейчас в психиатрической больнице? — холодно спрашивает Владимир. — Я не думаю, что тебе позволят птичку тут держать.

Он прав, но я же особый пациент с привилегиями.

— К тому же, — Владимир вздыхает. — Что ты с этой птичкой будешь делать? Ты у нас орнитолог?

Да, птенцу надо крыло подлатать, а еще не помешает его осмотреть, ведь у птиц есть свои болезни и паразиты.

К тому же я без понятия, чем кормить птенца, и мне точно не помешает консультация опытного орнитолога, который поможет спасти испуганную крошку.

— Что у вас случилось? — слышу голос Юлии Ивановны и с надеждой на нее оглядываюсь.

Я понимаю, почему она решила вмешаться в нашу с Владимиром встречу: я перед ним на коленях и прижала руки к груди.

То ли прошу о пощаде, то ли умоляю о прощении.

Да и медсестра, наверное, пожаловалась Юле на Владимира, что тот очень жуткий и злой тип и что нельзя меня и его оставлять без присмотра.

— Я же просил, чтобы нам не мешали, — недовольно заявляет Владимир.

— Я знаю, — Юля бесстрашно шагает к нам, — но мне показалось, что ваша встреча выходит из-под контроля.

— Он хотел птичку убить, — жалуюсь я Юле, как маленькая девочка маме на противного хулигана.

Это так странно.

Она младше меня лет на пятнадцать, однако я чувствую в ней то женское мощное покровительство, которое дарят матери детям, когда те нуждаются в защите и тепле.

Это то самое крыло, под которое хочется спрятать от злых невзгод нашей суровой жизни.

— Какую птичку? — недоумевает Юля и останавливается в нескольких шага от нас.

От меня не ускользает любопытство в ее глазах, но оно тянется не к синице, а ко мне и Владимиру.

Она хочет понять меня, Владимира и наши отношения.

— Вот, — я приоткрываю полу кардигана и показываю Юле испуганного и ошарашенную синицу на ладони. Она громко и коротко чирикает, будто здоровается. — Вот его раздавить хотел.

Я реально жалуюсь Юле. Ябедничаю, будто мне не пятьдесят пять лет, а десят.

— Зачем? — Юля переводит взгляд на Владимира, который несколько секунд недоуменно молчит.

Ситуация, правда, сложилась странная и неловкая, и он не понимает, почему должен оправдываться перед моим внимательным и дотошным психиатром.

— Он не выживет, — наконец, говорит Владимир, — зачем ему страдать от боли?

— У вашей жены другая точка зрения.

— И что она будет с ним делать? — вопрошает Владимир с легкой издевкой.

— Я его оставлю…

— Нет, — Юля качает головой. — Запрещено.

— Я его спрячу, — горячо заверяю я.

— Нет.

Я замолкаю. Теряюсь от твердого отказа Юли, и почему-то смотрю на Владимира, будто жду, что он сейчас придет мне на помощь и решит переубедить Юлю деньгами, угрозами или жесткими манипуляциями.

Владимир вскидывает две брови и недоуменно моргает на мой жалобный взгляд.

Я, видимо, действительно сошла с ума, раз сейчас жду от Владимира участия и милосердия, в котором я ему отказала.

— Вова…

Владимир вскидывает брови выше, а Юля молчит и наблюдает. Не вмешивается.

— Ты же можешь…

— Что? — уточняет он.

В его темных глазах — недоумение.

На птичку ему все равно, и моему состраданию он не верит. Считает, что я сейчас разыгрываю перед ним комедию, чтобы впечатлить.

Да я бы сама себе не поверила.

— Позвони Саше, — шепчу я. — Он меня поймет.

Опять я требую, чтобы мой сын, с которым наше общение в последние годы было никаким, приехал ко мне, но сейчас я нуждаюсь в нем не из-за женского эгоизма или желания утвердить свою материнскую власть в семье.

Я нуждаюсь в нем, потому что сейчас во мне вспыхнул тот огонечек, который горит и в его сердце. Тот огонечек, который спас страшную больную собаку.

И, видимо, мое честное отчаяние пробивает Владимира, потому что он достает телефон и протягивает мне:

— Сама позвони.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍