Глава 36. Очень трогательно

Я так и сижу у ног Владимира делаю из кардигана гнездо для затихшей синички, которая будто поняла, что я не желаю зла.

Аккуратно кладу синичку в центр гнезда.

Мне все равно, что я сижу на дорожке и мне начхать, что Владимир сейчас возвышается надо мной мрачной скалой.

Да, я у него в ногах, будто упрашиваю его о милости, но меня это не трогает.

Воинствующей ненависти во мне сейчас нет.

Есть жалость к раненной синице, и она затопила мою грудь до самой глотки, словно это птица — я, и мне важно ее спасти.

Спасу ее, то и для меня будет надежда.

Спасу, и душа моя оживет.

Спасу, и верну себе искорку той меня из прошлого. То меня, которая открыто и радостно смотрела на на мир и хотела с ним поделится своим теплом, восторгом и любовью.

Вновь поднимаю взгляд на Владимира, который касается экрана смартфона. Я слышу приглушенный гудок вызова.

Торопливо вытягиваю телефон из ладони Вовы смартфон и прикладываю его к уху.

В груди дергается тревога.

Вдруг Саша не ответит?

Или ответит, но, услышав мой голос, не пожелает приехать, ведь в прошлый раз я его неравнодушии к несчастной больной собаке нелестно высказалась. С агрессией и претензиями, что ему на меня наплевать. Что какая-то грязная собака ему дороже матери, а теперь буду звонить и просить приехать за синичкой со сломанным крылом.

— Да, папа, что случилось? — Саша отвечает через долгих шесть гудков.

Я молчу, кусаю ногти на среднем пальце. Глаз жгут слезы.

Разве я имею сейчас право звать Сашу на помощь, когда сама часто игнорировала его интересы и не вникала в его жизнь, в которой он помогает собакам.

— Папа? — голос Саши становится резко обеспокоенным.

Всхлипываю, когда синичка чирикает из своего шерстяного гнезда:

— Это не папа…

Я даже через километры чувствую, как Саша весь напрягается и как в нем просыпается испуг за отца.

Все логично.

Если мамуся один раз бросила папулю умирать, то и во второй раз, когда звонит с номера отца, могла повторить свой некрасивый подвиг.

— Мам…

— Папа живой, — тихо оправдываюсь я. — Живой… Стоит рядом. У меня тут своего телефона нет…

— Так… — Саша вроде расслабленно выдыхает.

— Саш, — крепко зажмуриваюсь, готовясь к отказу, — ты бы не мог приехать?

И я сама слышу, что мои интонации сейчас совсем другие, чем были раньше в моих звонках детям.

Нет той завуалированной обиды, острого упрека и разочарования.

Я прошу с надеждой и тревожным ожиданием, в котором дрожит тоска и напряжение, и это обескураживает Сашу, который молчит еще несколько долгих секунд в полном недоумении.

Он точно не этого ждал.

— Мам, что-то случилось? — спешно уточняет Саша, и я, кажется, слышу в его голосе тоже что-то другое.

Беспокойство.

Живое, вздрагивающее, как листочек на ветру, беспокойство и напряжение. Не скуку, не раздражение и не немой осуждающий вопрос “ну, что у тебя опять?”

— Птичка… — понижаю голос до шепота, — тут птичка сломала крыло… Синичка…

— Мам, какая птичка?

Тут я понимаю, что мои слова о птичке звучат очень странно, ведь я звоню из психушки.

Убираю телефон от уха, переключаю звонок на видео и переключаюсь с фронтальной камеры телефона на основную.

Юля и Вова не вмешиваются, будто наблюдают за каким-то экзотическим зверем и изучают его повадки.

— Вот птичка, — говорю я и навожу камеру на синицу, которая испуганно замолкает.

На экране высвечивается лицо Саши. Он хмурится. Он в каком-то кафе. Я вижу над его головой люстры в форме шаров и кусок картины с цветными яркими разводами.

— Я не могу ее тут оставить, — тихо говорю я, — ее надо отвезти к орнитологу. Крыло вправить, подлечить, выкормить….

— Мам…

— Я тебе очень прошу, — поднимаю камеру на Владимира, — а вот папа. Живой, если что. Я его не трогала.

Владимир молча вскидывает бровь, а Саша издает тихий полусмешок, в котором я улавливаю облегченную веселость.

Он оценил мою шутку.

— Буду через минут сорок, — заявляет Саша и сбрасывает звонок.

Отозвался на мой зов о помощи.

Моя растерянность сменяется теплой благодарностью. Приедет. Услышал и не оставит меня с несчастной птицей в беде.

Вот что я потеряла в эти пятнадцать лет. Желание быть рядом и горячую благодарность за то, что могла быть рядом. За то, что могла выслушать, обнять, погладить по голове и поучаствовать в жизни.

Возвращаю смартфон Владимиру, подхватываю с гальки импровизированное гнездо из кардигана и поднимаюсь на ноги.

Наши взгляды с Владимиром вновь пересекаются, и от воспоминаний об обочине и его прерывистых хрипах мне становится дурно.

А потом я вспоминаю и о его матери. И о том, как ее голова с глухим стуком встретилась с кафелем.

Я приоткрываю рот, чтобы выпустить из себя слово “прости”, но оно застревает в глотке горячим камнем.

— Очень трогательно, Лара, — прячет телефон в карман брюк и неторопливо шагает к крыльцу мимо Юли, — вы подготовили заключение? Или мне его сегодня не ждать?