12

Час пролетел как в тумане.

Я сидела за своим столом в опенспейсе, уставившись в монитор, но буквы на экране расплывались в мутные серые пятна. Я моргала, трясла головой, пыталась сосредоточиться — но всё было бесполезно. Мои пальцы машинально перебирали бумаги — отчёты, сметы, чертежи, — но мозг отказывался их обрабатывать.

Я смотрела на фотографии особняка, которые разложила перед собой: фасад с колоннами, лепнина на потолке, витражи, старинные камины. Красиво. Величественно. Но вместо того чтобы анализировать архитектурные детали, я видела только его лицо. Оно проступало сквозь линии чертежей, сквозь тени на фотографиях, сквозь буквы документов.

Каждые несколько секунд я ловила себя на том, что смотрю в одну точку и улыбаюсь. Бессознательно. Глупо. Как подросток, у которого первая любовь.

Я прокручивала в голове каждое мгновение сегодняшней ночи — его руки, его голос, его глаза. То, как он смотрел на меня. То, как его пальцы сжимали мои бёдра. То, как он шептал моё имя — будто молился.

— Ань, ты чего такая задумчивая? — Лена подошла сзади и заглянула через моё плечо. Я едва не подпрыгнула на стуле. — Я тебя в третий раз зову. Там начальник тебя искал, сказал, что через десять минут встреча с заказчиком.

— С каким заказчиком? — спросила я, и голос прозвучал хрипло.

— С тем самым. С графом. — Лена выразительно подняла брови. — Ты что, забыла? Граф Бальмонд. Особняк. Проект реставрации. Ты сегодня должна была презентовать наброски.

Я моргнула. Информация доходила с трудом, как сквозь вату.

— Да, конечно, — я встряхнула головой, пытаясь прийти в себя. — Я помню. Спасибо.

Лена отошла, бросив на меня любопытный взгляд. Я посмотрела на часы — 10:25. Через пять минут встреча.

Я вскочила, схватила папку, планшет, блокнот, ручку — всё, что могло создать иллюзию профессионализма, — и замерла перед зеркалом, висящим на стене у выхода из опенспейса.

Из зеркала на меня смотрела я — но другая. Глаза блестели неестественным блеском, щёки горели румянцем, губы припухли. Засосы на шее я старательно замаскировала тональным кремом, но если присмотреться — их было видно.

— Соберись, — прошептала я своему отражению. — Ты профессионал. Ты архитектор. Ты можешь.

Я глубоко вздохнула, поправила воротник блузки — он должен был скрывать шею, — и направилась к переговорной.

В 10:30 селектор ожил.

— Анна, проходи в переговорную. Клиент приехал.

Голос начальника звучал приглушённо, но я разобрала каждое слово. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле — быстро, неровно, панически.

— Иду, — ответила я и повесила трубку.

Ноги слушались плохо. Я шла по коридору, и каждый шаг отдавался в висках. Дверь переговорной была приоткрыта — я видела полоску света, слышала голоса.

Павел Андреевич уже стоял там, внутри. Он разговаривал с кем-то, кого я не видела за косяком. Я слышала только голос — низкий, спокойный, с лёгкими бархатными нотками, которые струились, как тёплый мёд.

Моё сердце пропустило удар.

Я узнала бы этот голос из тысячи. Из миллиона.

— Анна, заходи! — начальник махнул мне, заметив моё замешательство. — Знакомься, это наш заказчик.

Я шагнула в переговорную, подняла глаза — и мир остановился.

Он стоял у окна.

Свет падал на него сбоку, выхватывая каждую линию силуэта, каждую деталь. Высокий — намного выше, чем я помнила по сну. Широкоплечий. Идеально сидящий костюм — тёмно-серый, с иголочки, от дорогого портного. Я разбиралась в мужских костюмах достаточно, чтобы понять: это手工 работа, итальянский крой, ткань высшего качества. Стоимость такого костюма — как моя годовая зарплата.

Белая рубашка, расстёгнутая у ворота на две пуговицы — без галстука, расслабленно-элегантно. Я видела край ключицы, тонкую золотую цепочку, уходящую под ткань. Дорогие часы на запястье — массивные, золотые, с чёрным циферблатом. Они блеснули, когда он повернулся на звук моего голоса.

Чёрные волосы, уложенные назад, открывали высокий лоб и острые скулы. Тёмные глаза — глубокие, бездонные, с теми самыми золотыми искрами, от которых я теряла голову во сне. Они смотрели на меня в упор — и в них было столько всего, что у меня перехватило дыхание.

Губы — с лёгкой, едва заметной усмешкой. Той самой, что преследовала меня в снах. Той самой, от которой я просыпалась с его именем на губах.

Он смотрел на меня так, будто ждал этой встречи всю свою жизнь.

Так же, как во сне.

— Анна, — произнёс он, и моё имя в его устах прозвучало как признание в любви. Он произнёс его медленно, смакуя каждую букву, будто пробовал на вкус. — Очень рад познакомиться.

Он протянул руку.

Я смотрела на его ладонь — широкую, с длинными пальцами, с аккуратным маникюром. Пальцы, которые всего несколько часов назад сжимали мои бёдра, гладили мои волосы, впивались в простыни.

Я механически протянула свою руку.

Его пальцы сомкнулись вокруг моей ладони — и жар обжёг кожу.

Тот самый жар. Древний. Драконий. Который я чувствовала каждую ночь. Он пронёсся по венам, как электрический разряд, от пальцев до самого сердца.

— Мне… мне тоже очень приятно, — выдавила я. Голос звучал хрипло, будто не мой.

Он не отпускал мою руку. На секунду — короткую, почти незаметную для постороннего взгляда, — дольше, чем требовали приличия. Его большой палец едва заметно скользнул по моему запястью, погладил тонкую кожу, где бился пульс.

Он чувствовал, как бешено колотится моё сердце.

И улыбнулся.

— Я много слышал о вашей работе, — сказал он, и его глаза смеялись. Он знал. Онвсёзнал. — Ваш начальник вас очень хвалит. Говорит, вы — лучший дизайнер в городе.

— Я… стараюсь, — выдохнула я.

Он наконец отпустил мою руку. Но я всё ещё чувствовала его прикосновение — оно горело на коже, как клеймо.

— Будем знакомы, — он коротко поклонился — старомодный жест, который в современном мире выглядел бы театрально, но в его исполнении казался естественным, аристократичным. — Граф Алекс Бальмонд.

— Анна Соколова, — ответила я. — Ведущий дизайнер.

— Очень приятно, Анна.

Павел Андреевич что-то говорил, жестикулировал, предлагал нам присесть, обсудить детали проекта. Я кивала, садилась, открывала папку — но всё это было на автопилоте. Моё сознание зациклилось на нём, на его присутствии, на том, как он наполнял собой всю комнату.

Он сел напротив меня через стол. Между нами были бумаги, эскизы, две чашки с кофе, графин с водой, папки с документами — но я чувствовала его взгляд кожей. Каждый раз, когда я поднимала глаза, я встречалась с ним — тёмным, жадным, голодным.

Он не смотрел на мои эскизы. Он смотрел на меня.

— Расскажите, какие вы видите основные направления реставрации? — спросил он, откинувшись на спинку стула и скрестив руки на груди. В этом жесте чувствовалась уверенность хозяина, которому никто не указ. Человека, привыкшего повелевать.

Я взяла себя в руки и начала говорить.

Я рассказывала о фасаде — о необходимости восстановить оригинальную штукатурку, о лепнине, которую нужно отреставрировать по старым фотографиям, о колоннах, требующих укрепления фундамента. Я говорила о внутренней отделке: о фресках на потолке, о паркете, который нужно поднять по сохранившимся фрагментам, о каминах, каждый из которых требует индивидуального подхода.

Я чертила схемы прямо на ходу — быстрые наброски, планы, разрезы. Я показывала на эскизы, сыпала терминами: «стиль ампир», «капитель ионического ордера», «фриз с растительным орнаментом». Мой голос постепенно крепчал, переставая дрожать. Я знала свою работу — и когда я говорила о ней, страх отступал.

Он слушал. Кивал. И в какой-то момент задал вопрос — точный, профессиональный, будто сам был архитектором:

— А как вы планируете решать проблему с оригинальной росписью плафона? Там, насколько я знаю, сохранились фрагменты, но они в плохом состоянии.

Я удивилась — не каждый заказчик разбирается в таких деталях.

— Я предлагаю метод послойной реставрации, — ответила я. — Сначала — укрепление грунта, затем — удаление поздних наслоений, потом — восстановление утраченных фрагментов по сохранившимся образцам. Если понадобится — привлеку реставратора из Эрмитажа, я с ним работала раньше.

— Вы работали с Эрмитажем? — в его голосе мелькнуло уважение.

— Да. Я участвовала в реставрации Меншиковского дворца.

На мгновение его взгляд теплеет — он смотрит на меня иначе. С интересом. С одобрением.

— Вы правы, — сказал он, когда я закончила объяснять про восстановление каминного портала. — Я сам думал в этом направлении. Но есть одна деталь…

— Какая?

— В особняке есть одна комната, которая не числится в официальных планах. Потайная. Она требует особенно деликатного подхода. Я бы хотел показать её вам лично, если не возражаете.

У меня пересохло в горле.

— Лично? — переспросила я.

— Если у вас есть время сегодня вечером, — он улыбнулся — легко, непринуждённо. Посторонний наблюдатель не заметил бы ничего особенного. Но я видела, что за этой улыбкой скрывается напряжение. Он ждал моего ответа так, будто от него зависела его жизнь. — Я заеду за вами в шесть, и мы осмотрим объект. Заодно можем поужинать неподалёку — там есть отличный ресторан, историческое место, вам как архитектору должно быть интересно.

— Отличная идея! — встрял Павел Андреевич, который всё это время сидел в углу и довольно улыбался, наблюдая за нашим общением. — Анна, ты свободна сегодня вечером?

Я перевела взгляд с начальника на Алекса. Его глаза смотрели на меня в упор — и в них было обещание, которое не выскажешь вслух при посторонних.

— Да, — ответила я, не отрывая взгляда от него. — Свободна.

— Тогда договорились, — граф поднялся, поправил пиджак. — В шесть я буду ждать вас у входа. До встречи, Анна.

— До встречи, — эхом отозвалась я.

Он вышел. Я слышала его шаги в коридоре — уверенные, неторопливые. Потом звук стих.

Комната сразу стала пустой — будто из неё выкачали весь воздух. Я сидела, глядя на закрытую дверь, и пыталась вспомнить, как дышать.

— Ну, Аня, — Павел Андреевич хлопнул меня по плечу, отчего я вздрогнула. — Поздравляю. Такого клиента я ещё не видел. Если подпишешь этот контракт — премия обеспечена.

— Спасибо, — выдавила я.

— А ты молодец. Держалась профессионально. Хотя, судя по тому, как он на тебя смотрел… — начальник хитро прищурился. — Ну да ладно, не моё дело. Работай.

Он вышел, оставив меня одну.

Я сидела за столом, сжимая в руках блокнот, и смотрела на дверь, за которой исчез Алекс.

Шесть часов.

Я увижу его снова через шесть часов.