14

Осенний ветер ударил в лицо, разметал волосы. Я подняла голову — и увидела его.

Чёрный «Майбах» стоял у обочины, как хищный зверь, притаившийся в ожидании добычи. Лаковый, безупречно чистый — в его бортах отражались оранжевые огни уличных фонарей и серое вечернее небо. Каждая линия кузова была отточена до совершенства — немецкая инженерия, доведённая до уровня искусства. Шины — чёрные, матовые, без единой пылинки. Колёсные диски — литые, серебристые, с хитрой геометрией спиц. Я не разбиралась в машинах, но даже мне было очевидно: этот автомобиль стоит целое состояние.

Рядом с машиной стоял он.

Алекс Бальмонд. Граф.

Он опирался плечом на заднюю дверцу, засунув руки в карманы длинного чёрного пальто. Пальто было безупречного кроя — тяжёлая шерсть, широкие лацканы, пояс, небрежно завязанный на талии. Под пальто угадывался строгий деловой костюм — тёмно-серый, с едва заметной полоской, идеально сидящий по фигуре. Белая рубашка, расстёгнутая у ворота, открывала полоску загорелой кожи.

Чёрные волосы, слегка растрёпанные ветром, падали на лоб. Он небрежно откинул их назад — и я увидела блеск дорогих часов на запястье.

Он ждал меня, и в его позе не было нетерпения — только спокойная уверенность человека, который привык получать то, что хочет.

Заметив меня на крыльце офиса, он выпрямился. Медленно, плавно — каждое движение было текучим, как у хищника, который только что заметил добычу. Его лицо осветилось улыбкой — открытой, тёплой, как у старого друга, которого не видел много лет.

— Вы пунктуальны, — сказал он, когда я подошла. Голос звучал низко, с лёгкой хрипотцой, от которой по моей спине пробежали мурашки. — Я ценю это.

— Я тоже ценю пунктуальность, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Хотя внутри всё дрожало от волнения.

Он открыл передо мной дверь — широким, галантным жестом, будто я была королевской особой. Я скользнула на пассажирское сиденье, и салон принял меня в свои объятия.

Запах ударил в нос — тёплый, древесный, с оттенками старого вина и чего-то неуловимо мужского. Кожаные сиденья — мягкая, тёплая кремовая кожа, которая пахла дорого и статусно. Деревянные вставки на панели — тёмный орех с золотистым отливом, отполированный до зеркального блеска. И его парфюм — тот самый, который я чувствовала каждую ночь во сне. Тот самый, от которого у меня подкашивались колени и сбивалось дыхание.

Я глубоко вдохнула, позволяя этому запаху заполнить лёгкие, пропитать каждую клетку моего тела. Закрыла глаза на секунду — и мне показалось, что я снова в той спальне, в его объятиях, и мир за окном перестал существовать.

Он сел за руль — уверенным, привычным движением. Щёлкнул ремень безопасности. Повернул ключ зажигания. Двигатель ожил с мягким, урчащим звуком — глубоким, сытым, как мурлыканье огромного зверя. Этот звук наполнил салон, вибрируя где-то в груди.

Он вырулил на дорогу, и мы поехали. Город проплывал за окном — серые здания, жёлтые огни фонарей, редкие прохожие, кутающиеся в пальто. Но я не видела ничего, кроме его профиля.

Чёткая линия челюсти. Прямой нос с лёгкой горбинкой — порода, аристократизм, древняя кровь. Длинные ресницы, которые отбрасывали тени на острые скулы. Руки на руле — сильные, с длинными пальцами, с аккуратным маникюром. Я представила, как эти пальцы сжимают мои бёдра, гладят мои волосы, и по телу пробежала жаркая волна.

— Вы сегодня отлично выступили на встрече, — сказал он, не отрывая взгляда от дороги. Голос звучал спокойно, но я уловила в нём нотку одобрения. — Я впечатлён вашими знаниями. Вы говорили с такой уверенностью, с такой страстью… Это было завораживающе.

— Спасибо, — я смутилась, но приятно. — Я люблю свою работу. Особенно такие проекты — с историей.

— Это чувствуется, — он покосился на меня, и в его глазах мелькнула улыбка. — Когда человек говорит о том, что любит, это видно сразу. Вы светились изнутри.

Я почувствовала, как щёки заливает румянец. Отвернулась к окну, делая вид, что рассматриваю городские огни.

— Вы тоже разбираетесь в архитектуре, — сказала я, чтобы перевести тему. — Вы задавали очень точные вопросы.

— Приходится. — Он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то горькое. — Когда твоему замку пятьсот лет, поневоле научишься разбираться в камне и лепнине. Я помню, как его строили. Я помню каждого мастера, который работал над фасадом. Я помню, как закладывали первый камень.

Он сказал это небрежно, будто речь шла о чём-то обыденном — о погоде, о ценах на бензин, о планах на выходные. Но я уловила в его голосе нотку — едва заметную, но отчётливую. Ностальгию. Грусть. Одиночество, которое длилось столетиями.

Я смотрела на него и думала: каково это — жить пятьсот лет? Видеть, как уходят друзья, как меняются эпохи, как стареют и умирают любимые? Каково это — быть бессмертным, но бесконечно одиноким?

— Ваш замок… — начала я и запнулась, не зная, как продолжить.

— Что — мой замок? — он покосился на меня. В свете фар его глаза блеснули золотом.

— Он невероятно красивый, — выдохнула я. — Я была на экскурсии два дня назад. Я думала, что никогда не видела ничего прекраснее. Каждая деталь — лепнина, роспись, камины — всё дышит историей. Я ходила по залам и чувствовала… будто я уже была там. Будто я вернулась домой.

— Я знаю, — сказал он, и его голос вдруг стал низким, почти шёпотом. Он смотрел прямо перед собой, на дорогу, но я видела, как его пальцы сильнее сжали руль, побелели костяшки. — Я знаю, что ты была там. Я видел тебя.

У меня перехватило дыхание. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле.

— Видели? — переспросила я, хотя уже знала ответ.

— Да, Анна. — Он повернул голову и посмотрел на меня в упор. В его глазах горел золотой огонь — настоящий, живой, пульсирующий. — Я спал пятьсот лет. Пять веков я пробыл во тьме, без снов, без чувств, без надежды. Я растворился в небытии, и меня ничего не связывало с этим миром. Но в тот момент, когда ты коснулась губами моего портрета… — его голос дрогнул. — Я проснулся.

Я молчала, не в силах вымолвить ни слова. В салоне стало жарко — или это жар шёл от него, разливаясь по воздуху, заполняя каждую щель, каждый миллиметр пространства.

— Я не знаю, как это объяснить, — продолжил он, и его голос звучал глухо, будто он сам не верил в то, что говорил. — Но я чувствовал тебя. Каждую секунду, пока ты была в замке. Я слышал твои шаги по каменным полам. Я чувствовал твой запах — цветы, кофе, осенний воздух. Я ощущал тепло твоей кожи на расстоянии.

— Это невозможно, — прошептала я.

— Знаю. — Он горько усмехнулся. — Но это правда. Когда ты стояла перед моим портретом, я видел тебя. Сквозь века, сквозь сон, сквозь границу между жизнью и смертью. Ты сияла, Анна. Как маяк во тьме.

Я смотрела на него, не в силах отвести взгляд. Его лицо в полумраке салона казалось высеченным из камня — острые скулы, волевой подбородок, тени, залёгшие под глазами. Но глаза горели — золотые, живые, бесконечно древние.

— А когда ты поцеловала портрет… — он замолчал, будто подбирал слова. — Мир взорвался. Я чувствовал твои губы на своих — сквозь краску и холст. Я чувствовал вкус твоей помады. Я слышал, как бьётся твоё сердце. — Он перевёл дыхание. — И я понял: я ждал этого момента пятьсот лет.

Машина замедлилась. Он свернул на тихую улицу, припарковался у обочины, заглушил двигатель.

Тишина. Только наше дыхание и стук сердец.

— Ты думаешь, я сумасшедший? — спросил он, повернувшись ко мне. В его голосе не было вызова — только уязвимость, которую я не ожидала увидеть в таком мужчине.

Я посмотрела на него долгим взглядом. На этого невероятного, древнего, опасного мужчину, который сидел передо мной и смотрел на меня так, будто я была его единственной надеждой.

— Я думаю, — сказала я медленно, чувствуя, как слова рождаются где-то в глубине души, — что я тоже чувствовала что-то. Когда смотрела на твой портрет. Когда стояла в той спальне. Будто… будто я знаю тебя. Будто я ждала тебя. Всю свою жизнь я ждала тебя.

Он резко повернул голову, и в его глазах вспыхнуло золотое пламя. Такое яркое, что я видела его даже в полумраке салона.

— Ты серьёзно? — Его голос сорвался.

— Серьёзно.

Мы смотрели друг на друга, и время остановилось. Я видела, как в его глазах сменяются эмоции — неверие, надежда, радость, страх. Страх, что это снова сон. Что я исчезну, как мираж, как только он попытается прикоснуться ко мне.

— Анна, — сказал он, и его голос дрогнул. Он потянулся ко мне, и я не отстранилась. Его пальцы коснулись моего подбородка — осторожно, будто я была сделана из хрусталя. Он приподнял моё лицо, заглянул в глаза.

В его глазах горело золото — настоящее, живое пламя, которое освещало салон изнутри.

— Я не знаю, как это работает, — сказал он. — Я не знаю, почему судьба выбрала именно тебя. Я не знаю, почему ты, именно ты, пришла в тот замок, именно в тот день, и поцеловала именно мой портрет. Я не знаю ответов ни на один из этих вопросов. — Он перевёл дыхание. — Но я знаю одно: я искал тебя во снах пятьсот лет. Каждую ночь я закрывал глаза и видел женский силуэт, который не мог разглядеть. Каждую ночь я слышал голос, который не мог узнать. И когда ты поцеловала ту картину — я нашёл тебя.

— Я здесь, — прошептала я.

— Я знаю, — он улыбнулся — дрожащей, неуверенной улыбкой, которая делала его почти уязвимым. — Я знаю, что это безумие. Я знаю, что мы знакомы два дня. Я знаю, что я должен дать тебе время, должен быть терпеливым, должен действовать по правилам. — Он покачал головой. — Но я больше не хочу быть один, Анна. Я устал от одиночества. Я устал от пустоты. Я хочу быть с тобой.

И он поцеловал меня.

Этот поцелуй отличался от всех, что были во сне. Там была страсть — дикая, необузданная, первобытная. Здесь была нежность. Он целовал меня осторожно, будто боялся спугнуть, будто я могла исчезнуть от любого резкого движения. Его губы мягко касались моих — пробовали на вкус, изучали, запоминали.

Но я не хотела нежности. Я хотела его.

Я ответила — прильнула к нему, запустила пальцы в его волосы, притянула ближе. Поцелуй изменился — стал глубже, жарче, отчаяннее. Он застонал мне в губы, и этот звук отдался где-то внизу живота горячей волной.

Внутри меня разлилось тепло — то самое, древнее, драконье, что я чувствовала каждую ночь в своих снах. Оно поднималось откуда-то из глубины, из самой сути моего существа, заполняя каждую клетку, вытесняя страхи и сомнения.

Я чувствовала себя так, будто пришла домой после долгой разлуки.

Мы оторвались друг от друга, тяжело дыша. Он смотрел на меня — его глаза горели золотом, щёки раскраснелись, губы припухли.

— Я отвезу тебя в одно место, — сказал он хрипло. — Туда, где никто не сможет нам помешать.

— Какое место? — спросила я.

Он улыбнулся — той самой опасной, дьявольской улыбкой, от которой у меня подгибались колени.

— Моя настоящая спальня, Анна. Не та, что показывают на экскурсиях. Та, где я провёл триста лет своего сна. Та, где ждал тебя.

И он завёл двигатель.