16

Он водил меня по комнатам — два часа, не меньше. Каждая комната была уникальна, каждая дышала историей, каждая хранила память о поколениях его рода.

Мы начали с бального зала. Он располагался в правом крыле особняка и занимал, казалось, половину этажа. Высота потолков здесь достигала шести метров — под сводами легко мог пролететь дракон, расправив крылья. Стены были отделаны светло-голубым шёлком — выцветшим, местами полинявшим, но всё ещё прекрасным. По карнизу вилась позолоченная лепнина — виноградные гроздья, лавровые венки, лиры и маски — символы искусств.

Главным украшением зала была хрустальная люстра. Она висела в центре потолка — огромная, многоярусная, с сотнями подвесок, каждая из которых была огранена вручную. Даже в полумраке, когда единственным источником света был уличный фонарь за окном, люстра переливалась и искрилась, отбрасывая на стены россыпи крошечных радуг. Я представила, как она сияет, когда в зале зажжены все свечи — тысячи огней отражаются в хрустале, создавая иллюзию звёздного неба.

— Здесь танцевали мои прабабка и прадед, — сказал Алекс, остановившись в центре зала. Он обвёл рукой пространство. — Каждый год, на день зимнего солнцестояния, они устраивали бал. Съезжались все дворянские семьи из окрестных губерний. Играл оркестр — двадцать музыкантов. Подавали утку с яблоками, фаршированного поросёнка, пироги с рябиной. Танцы длились до утра.

— Ты помнишь это? — спросила я тихо.

— Я помню всё, — он повернулся ко мне. — Я стоял на той лестнице, — он указал на широкую мраморную лестницу в углу зала, — и смотрел, как кружатся пары. Мне было лет двадцать — по человеческим меркам. Я ещё не ушёл в первый сон.

Он замолчал, глядя в пустоту, и я увидела на его лице тень прошлого — смесь ностальгии и боли.

— Пойдём, — сказал он, тряхнув головой, отгоняя воспоминания. — Я покажу тебе библиотеку.

Библиотека оказалась за дверью в конце коридора. Когда он распахнул её, я ахнула во второй раз.

Это было огромное помещение — два этажа высотой, с галереей, опоясывающей стены на уровне второго яруса. Книжные стеллажи — тёмного дерева, вишнёвого отлива — поднимались до самого потолка, теряясь в темноте. Их было невозможно сосчитать — тысячи, десятки тысяч книг в кожаных переплётах, с золотым тиснением на корешках, с ляссе, с потёртостями времени на уголках.

Пахло старой бумагой — тем особенным, терпким, сладковатым запахом, который бывает только у книг, проживших столетия. К нему примешивался аромат воска (на столе горели свечи в тяжёлом подсвечнике), старого дерева и едва уловимый, горьковатый запах кожи.

— Здесь сорок две тысячи томов, — сказал Алекс, проходя между стеллажами и проводя рукой по корешкам книг. — Самая старая — «Бестиарий» тринадцатого века, рукописная, с иллюстрациями. Самая редкая — «Книга о драконах» Альберта Великого, прижизненное издание.

— Ты читал их все? — спросила я, подходя к одному из стеллажей и проводя пальцем по кожаным корешкам. Кожа была сухой, потрескавшейся, но тёплой на ощупь.

— Большую часть. У меня было много времени. Особенно во время снов. Я не могу двигаться, не могу говорить — но я могу читать. Я беру книги из библиотеки и читаю их в своём сне.

— Как это возможно?

— Магия, — он улыбнулся. — Когда ты спишь пятьсот лет, ты учишься контролировать своё подсознание. Я создал в своём сне копию этой библиотеки. И читал. Каждую ночь. Столетие за столетием.

Я посмотрела на него с новым уважением. Сорок две тысячи книг. Прочитанных во сне, в одиночестве, в темноте. Это требовало невероятной силы воли и жажды знаний.

— Покажи мне самую редкую, — попросила я.

Он провёл меня в дальний угол библиотеки, где за стеклянной витриной лежала раскрытая книга. Пергаментные страницы, украшенные цветными миниатюрами — драконы всех мастей и размеров: зелёные, красные, золотые, чёрные. Текст был на латыни — изящным, каллиграфическим почерком с завитушками и вензелями.

— «De Draconibus», — прочитала я вслух. — «О драконах».

— Ты знаешь латынь? — удивлённо поднял бровь Алекс.

— Немного. Учила в университете. Курс истории архитектуры требовал знания терминов.

— Ты полна сюрпризов, Анна, — он посмотрел на меня с новым интересом. — Эта книга описывает все известные виды драконов — их повадки, места обитания, способы охоты. Мой пращур собирал её по крупицам тридцать лет. Некоторые иллюстрации сделаны с натуры.

— С натуры? — я перевела взгляд на книгу. — То есть…

— Да, — он кивнул. — Художник рисовал живых драконов. Последний из них умер двести лет назад. Сейчас драконы остались только в легендах… и во мне.

Я посмотрела на него. В свете свечей его глаза блестели золотом — напоминание о том, кем он был на самом деле.

Музыкальная гостиная располагалась на первом этаже, в левом крыле. Она была меньше бального зала, но более уютной — стены обшиты тёмными деревянными панелями, резными, с позолотой. На полу — паркет «ёлочкой», тёмный дуб, натёртый до блеска.

В центре стоял рояль. «Стейнвей», концертный, чёрный лаковый, с открытой крышкой. Клавиши пожелтели от времени, но инструмент выглядел ухоженным — явно за ним следили, настраивали.

— Моя мать играла на нём, — сказал Алекс, подходя к роялю и касаясь крышки с нежностью, от которой у меня сжалось сердце. — Двести лет назад. Она была прекрасной пианисткой. Иногда она играла по ночам, когда не могла уснуть. Я просыпался от этого звука, спускался по лестнице, садился на эту лестницу, — он указал на ступеньку у двери, — и слушал.

— Ты любил её, — сказала я.

— Она была моим всем, — он опустил голову. — После того как она ушла… в доме стало тихо. Я не мог слышать музыку много лет. Когда я просыпался, первым делом я нашёл настройщика и привёл рояль в порядок. Но я так и не научился играть.

Я подошла к роялю, села на табурет. Мои пальцы легли на клавиши — холодные, гладкие, слоновая кость. Я нажала несколько нот — звук разлился по комнате, чистый, глубокий, полный.

— Ты играешь? — спросил он удивлённо.

— Немного. Училась в детстве. Но давно не практиковалась.

Я начала играть. Простую мелодию — «Лунный свет» Дебюсси, который я выучила когда-то и помнила наизусть. Ноты лились в тишине, заполняя комнату мягким, серебристым звуком.

Когда я закончила, Алекс стоял неподвижно, глядя на меня с выражением, которое невозможно было описать. В его глазах блестели слёзы?

— Спасибо, — сказал он тихо. — Я не слышал этой музыки двести лет.

Я встала, подошла к нему, взяла его лицо в ладони.

— Ты больше никогда не будешь один, — сказала я. — Я обещаю.

Он накрыл мои руки своими, прижался щекой к ладони, закрыл глаза.

— Я верю тебе, Анна. Почему-то я верю.

Мы прошли ещё несколько комнат: малую гостиную с камином из зелёного малахита; столовую на двадцать персон с длинным дубовым столом, за которым могла бы уместиться вся королевская семья; оружейную, где на стенах висели мечи, щиты и арбалеты — некоторые из них, как сказал Алекс, помнили крестовые походы; зимний сад, где под стеклянной крышей росли экзотические растения, привезённые из Азии ещё в семнадцатом веке.

В каждой комнате я находила что-то новое, что-то прекрасное, что-то, от чего захватывало дух. Но мысли мои были заняты только им — тем, как он смотрел на меня, как его голос звучал, когда он рассказывал о своей семье, как его пальцы касались моей руки, когда он указывал на очередную деталь.

Мы остановились у окна в галерее. За окном было темно — только редкие огни города мерцали вдали. Луна пряталась за облаками, и небо было чёрным, беззвёздным.

— А ты? — спросила я, когда мы остановились у окна в галерее. Я смотрела на его отражение в стекле — чёткий профиль, размытый фон. — Ты — последний?

Он молчал долго. Так долго, что я уже подумала, что он не ответит.

— Я думал, что да, — сказал он наконец. Он повернулся ко мне, и в его глазах я увидела ту же древнюю тоску, что и на портрете. — Я думал, что последний дракон — это я. Что после меня род Бальмондов прервётся навсегда. Что не останется никого, кто сможет продолжить линию.

— А теперь?

— А теперь… — он взял мою руку, поднёс к своим губам. Я замерла, чувствуя тепло его дыхания на коже. Он поцеловал мои пальцы — по очереди, не торопясь. Каждое прикосновение губ к коже отдавалось дрожью где-то в глубине тела. Большой, указательный, средний, безымянный, мизинец. — Пока не проснулся. Пока не почувствовал тебя.

Он поднял на меня глаза — и в них горел золотой огонь.

— Анна, я хочу тебе кое-что показать, — сказал он, и голос его звучал низко, торжественно. — Это секретная комната. О ней не знает никто — только я. И теперь ты.

— Секретная комната? — я почувствовала, как сердце забилось чаще. — В замке?

— В особняке. Я перенёс её сюда, когда проснулся. — Он сжал мою руку. — Пойдём.

Он повёл меня по коридору. Мы прошли мимо нескольких комнат, свернули в тупик, который, как я думала, был просто стеной. Но Алекс остановился, провёл рукой по обоям — старым, с поблёкшим цветочным узором — и нажал на плинтус. Раздался щелчок, и часть стены бесшумно отошла внутрь, открывая тёмный проём.

Изнутри потянуло теплом и знакомым запахом — воска, старого дерева и чего-то неуловимо древнего.

— Прошу.

Я шагнула внутрь — и застыла.

Спальня.

Та самая спальня из моих снов.

Вот она — передо мной, реальная, осязаемая, настоящая.

Кровать под тёмно-бордовым балдахином — тяжёлый бархат, расшитый золотыми нитями, резные столбики из тёмного дерева, высокое изголовье с инкрустацией перламутром. Покрывало — того же тёмно-бордового цвета, с тиснёным узором — драконьи тела, переплетённые в замысловатом танце.

Камин — белый мрамор с прожилками, украшенный барельефами. В нём весело потрескивал огонь, хотя никто его не зажигал. Пламя плясало, отбрасывая на стены золотые тени.

Свечи в канделябрах — массивных, серебряных, высотой почти в метр — мерцали тёплым, живым светом. Воск стекал по серебру длинными каплями, застывая на подсвечниках.

И портрет. Тот самый портрет, что висел в замке — над камином. Он сидел в кресле, в расстёгнутой рубашке, с бокалом вина и той самой опасной усмешкой, от которой у меня подкашивались колени.

Всё было точь-в-точь, как во сне. Каждая деталь. Каждая тень. Каждый блик света на потолке.

Я медленно повернулась к нему. Голос сорвался — я не могла произнести ни слова.

— Это… — наконец выдохнула я. — Это та самая комната. Из моих снов.

Он стоял у входа, прислонившись плечом к дверному косяку, и смотрел на меня с такой нежностью, что у меня перехватило дыхание.

— Это моя спальня в замке, — сказал он тихо. — Но я перенёс её сюда, в особняк. Сегодня утром. Пока ты была на работе.

— Как? — я не верила своим глазам. — Как это возможно? Это же целая комната. Камин. Кровать. Потолок.

— Магия, — он пожал плечами с такой лёгкостью, будто речь шла о заказе такси. — Драконья магия. Когда я проснулся, ко мне вернулась моя сила. Я могу перемещать предметы между своими владениями. Даже целые комнаты.

— Но зачем? — спросила я, хотя сердце уже знало ответ.

Он шагнул ко мне — медленно, будто боясь спугнуть.

— Чтобы ты знала: всё, что случилось между нами, было реально. — Он остановился в шаге от меня. — Чтобы ты могла прийти сюда в любое время и убедиться, что сны — не ложь. Чтобы ты знала, что я существую. Что я жду тебя. Что я — настоящий.

Я подошла к кровати, провела рукой по покрывалу. Бархат скользнул под пальцами — мягкий, тёплый, настоящий. Тот же самый, что я помнила по снам. Я сжала ткань в кулаке, ощущая её фактуру.

Села на край кровати. Матрас мягко прогнулся под моим весом. Подняла глаза на портрет. Его глаза — нарисованные — смотрели на меня с тем же выражением, что и глаза живого Алекса.

— Всё по-настоящему, — прошептала я.

Я подошла к камину, протянула руки к огню. Пламя было горячим — настоящим, живым, жар обжигал ладони, заставляя отшатнуться.

— Я думала, что схожу с ума, — сказала я, не оборачиваясь. — Каждое утро я просыпалась и думала: это плод моего воображения. Что я придумала тебя. Что я сошла с ума от одиночества после развода. Что мой мозг создал идеального мужчину, чтобы я не сошла с ума от боли.

— Я тоже боялся, — сказал Алекс у меня за спиной. Его голос звучал глухо, напряжённо. — Когда проснулся в замке и понял, что ты — не сон, а реальная женщина, я испугался. Драконы не боятся многого, Анна. Но я испугался. — Я услышала его шаги — он подходил ближе. — Я испугался, что ты не примешь меня. Что подумаешь, будто я — сумасшедший старик, который выдумал себе любовь. Что ты сбежишь, едва узнав правду.

— Я не сбежала, — я повернулась к нему. — Я здесь. Я пришла.

— Ты пришла, — он повторил мои слова, будто пробуя их на вкус. — Ты действительно пришла.

Он опустился на колени передо мной. Граф. Генерал. Дракон. Он стоял на коленях у моих ног, и в свете камина его глаза горели золотом. Он взял мои руки в свои, прижался губами к моим пальцам.

— Анна, — сказал он, поднимая на меня глаза. — Я знаю, что мы знакомы всего несколько часов. По человеческим меркам — мгновение. Но я знаю тебя пятьсот лет. Я ждал тебя пятьсот лет. Я любил тебя все эти столетия, сам не зная тебя.

— Алекс…

— Я хочу, чтобы ты осталась со мной, — продолжил он, не давая мне договорить. — Сегодня. Завтра. Навсегда.

Я молчала. Сердце колотилось так, что я слышала его стук в ушах.

— Я боюсь, — призналась я.

— Чего? — он сжал мои руки крепче.

— Что это сон. — Голос дрогнул. — Что я проснусь в своей пустой квартире, в своей холодной постели, и тебя не будет. Что я снова останусь одна. Что это всего лишь игра моего воображения — ещё одна иллюзия, чтобы заглушить боль.

— Тогда не просыпайся, — он поднёс мои руки к своим губам и поцеловал их — долго, нежно, с благоговением. — Оставайся со мной. В реальности. Навсегда.

Я смотрела в его глаза — древние, мудрые, бесконечно добрые, полные любви — и чувствовала, как стены, которые я строила три года, рушатся. Защита. Страх. Недоверие. Всё сгорало в огне его взгляда.

— Я боюсь, — повторила я.

— Я буду рядом, — пообещал он. — Я не оставлю тебя. Никогда.

Я смотрела в его глаза и видела в них своё будущее. Своё прошлое. Всю свою жизнь, которая вела меня к этому моменту.

— Останься, — прошептал он. Его голос звучал хрипло, с мольбой, от которой разрывалось сердце. — Останься со мной, Анна.

— Остаюсь, — ответила я. — Я остаюсь с тобой. Навсегда.

Он привлёк меня к себе, и я уткнулась лицом в его плечо, вдыхая его запах. Его руки обвились вокруг моей талии, прижимая к себе крепко, надёжно.