17

Той ночью я не вернулась домой.

Я даже не подумала о том, чтобы позвонить кому-то, предупредить, извиниться. Мой телефон остался лежать на дне сумки — беззвучный, забытый, ненужный. Весь внешний мир перестал существовать. Были только мы, только этот особняк, только эта комната, которая пахла воском, древним деревом и им.

Мы сидели у камина. Я устроилась в глубоком кресле с высокой спинкой — обитом тёмно-зелёным бархатом, с резными подлокотниками, на которых за столетия образовалась гладкая, отполированная ладонями патина. Кресло было огромным, почти троном, и я чувствовала себя маленькой и хрупкой в его объятиях.

Он сидел на полу у моих ног — на толстом персидском ковре, расстеленном перед камином. Ковёр был тёмно-бордовым, с золотыми узорами, мягким и пушистым. Алекс сидел, скрестив ноги, положив голову мне на колени, и закрыл глаза. Его волосы — чёрные, густые, слегка вьющиеся — рассыпались по моим бёдрам, и я перебирала их пальцами, наслаждаясь мягкостью и теплом.

В свете огня его лицо казалось высеченным из камня — острые скулы, волевой подбородок, длинные ресницы, отбрасывающие тени на щёки. Но сейчас в нём не было ни капли той хищной, драконьей настороженности, которую я видела днём. Он выглядел расслабленным, почти беззащитным. Напряжение уходило из его плеч, из линии челюсти, из пальцев, которые лежали на моих коленях расслабленно и доверчиво.

Мы проговорили до глубокой ночи.

Он рассказывал о своей жизни — той, что была до сна. Голос его звучал низко, ровно, иногда срываясь на шёпот, когда воспоминания становились слишком болезненными.

— Я родился в 1532 году, — начал он, глядя в огонь. — В замке, который ты видела. Холодная зима, снег по пояс, волки выли за стенами. Моя мать чуть не умерла при родах — я был крупным, даже по драконьим меркам. Отец сказал, что я закричал так громко, что в конюшне перепугались лошади.

— Ты помнишь это? — спросила я, всё ещё перебирая его волосы.

— Нет, — он усмехнулся. — Мне рассказывали. Но первые воспоминания у меня с трёх лет. Я помню, как учился летать.

— Летать? — я замерла. — Ты умеешь летать?

— Умел, — в его голосе мелькнула грусть. — Давно. Сейчас я могу обратиться в дракона, но… силы приходят медленно. Пятьсот лет сна — это долго. Мне нужно время.

— Ты обратился бы при мне? — спросила я шёпотом.

Он повернул голову, открыл глаза — золотые в отсвете огня — и посмотрел на меня снизу вверх.

— Если ты захочешь, Анна. Если не испугаешься.

— Я хочу, — сказала я твёрдо. — Я хочу увидеть тебя настоящего.

Он улыбнулся — светло, почти по-детски — и снова закрыл глаза.

— Договорились. Когда-нибудь. Когда я буду готов.

Он рассказывал о битвах, которые видел. О кровопролитных войнах между кланами, когда драконы сражались с драконами в небе, и земля горела под ними. О том, как он впервые убил — не на охоте, а в бою, лицом к лицу с врагом. Ему было девятнадцать. Южный Клан напал на их земли, и он, молодой, горячий, поднялся в небо, чтобы защищать своих.

— Я помню его лицо, — сказал он тихо. — Того дракона, которого я убил. Он был старше меня, опытнее. Но я был быстрее. Я ударил его в горло, когда он раскрыл пасть, чтобы изрыгнуть пламя. Он упал в озеро и вода закипела вокруг него.

Я молчала, гладя его по голове.

— После этого я не мог спать три ночи. Я сидел на башне и смотрел на звёзды. А на четвёртую ночь ко мне пришёл отец. Он сказал: «Ты спас наш клан. Гордись». Но я не гордился. Я чувствовал только пустоту.

— Ты был ребёнком, — прошептала я.

— Я был драконом, — поправил он. — А драконы не имеют права быть детьми.

Он рассказывал о драконах, которых знал. О своей матери — прекрасной, с серебристой чешуёй, которая сверкала на солнце, как жидкое серебро. Она учила его древним песням — тем, что пели драконы в эпоху Первого Крыла. О своём отце — суровом, молчаливом, который мог одним взглядом заставить замолчать целый зал, но который каждую ночь приходил к нему в комнату и поправлял одеяло, думая, что сын спит.

О своих братьях и сёстрах — некоторые погибли в битвах, некоторые ушли в другие кланы, некоторые просто исчезли со временем.

— Я последний, — сказал он. — Из всей моей семьи остался только я.

— А теперь? — спросила я тихо. — У тебя есть я.

Он сжал мою руку и ничего не сказал.

Он говорил о временах, когда мир был совсем другим. О том, как он помнил изобретение книгопечатания, как наблюдал за строительством первых фабрик, как видел первый автомобиль и не поверил своим глазам.

— Я думал, что это механический зверь, — усмехнулся он. — Помню, как подошёл к нему и понюхал капот. Пахло бензином и железом. Отец потом сказал, что я опозорил род перед людьми.

Я рассмеялась, представив эту картину.

— Ты видел столько всего, — сказала я. — Ты жил в эпоху, о которой мы читаем в учебниках.

— Я скучаю по ней иногда, — признался он. — По тишине. По запаху дождя на камнях. По тому, как пахли луга до того, как их застроили заводами.

— А сейчас? — спросила я. — Ты скучаешь по прошлому?

— Скучал. До сегодняшнего дня. — Он повернулся и посмотрел на меня. — Теперь я хочу жить в настоящем. С тобой.

Он говорил о своём клане, о долге перед Северными землями, о том, почему погрузился в сон. История была долгой и запутанной — войны, интриги, предательства. Соседний Южный Клан набрал силу, и их земли оказались под угрозой.

— Я устал, — признался он, и в голосе его прозвучала такая глубокая, вековая усталость, что у меня сжалось сердце. — Война с Южным Кланом измотала меня. Мы потеряли слишком многих. Лучших. Сильнейших. Тех, кого я знал с детства. Я думал, что, закрыв глаза на несколько десятилетий, я просплю смуту. Пережду. А когда проснусь — всё будет хорошо.

— Но ты проспал пятьсот лет, — сказала я.

— Да, — он горько усмехнулся. — Пятьсот лет, Анна. Я проспал эпоху Просвещения, промышленную революцию, две мировые войны, изобретение интернета. Я проспал всё. И проснулся в мире, который совсем не узнаю.

— А теперь? — спросила я. — Теперь, когда ты проснулся? Ты вернёшься к делам клана? К борьбе?

Он открыл глаза и посмотрел на меня. В свете огня я видела золотые искры, танцующие в его зрачках.

— А теперь я проснулся ради тебя, Анна, — тихо сказал он. — Всё остальное может подождать. Ты — моя главная цель. Моя истинная пара. Я искал тебя пятьсот лет. И теперь, когда нашёл — ни одна война в мире не заставит меня отвлечься от тебя.

У меня защипало глаза. Я наклонилась и поцеловала его в макулку, вдыхая запах его волос — дым, дерево, что-то сладкое и терпкое одновременно.

— Ты не представляешь, как странно всё это слышать, — сказала я. — Сидеть в реальной комнате, которая была моим сном, и разговаривать с пятисотлетним драконом. Это звучит как бред сумасшедшего. Если бы кто-то сказал мне неделю назад, что я буду сидеть в заброшенном особняке и гладить по голове древнего дракона, я бы рассмеялась ему в лицо.

— Тебе не кажется это безумным? — спросил он. В голосе звучала лёгкая тревога — будто он боялся, что я встану и уйду.

— Кажется, — я улыбнулась, проведя пальцами по его виску. — Но последние три года моей жизни были безумными по-другому. Серыми. Пустыми. Одинокими. Я просыпалась каждое утро и не знала, зачем мне вставать. Я жила на автопилоте. Работа — дом — работа. Никаких красок. Никаких чувств.

— А теперь?

— А теперь… — я посмотрела на огонь, на свечи, на его лицо, такое прекрасное в этом тёплом свете. — Теперь у меня есть ты. Есть эта комната, которая пахнет магией. Есть этот огонь, который не гаснет сам по себе. Это безумие, да. Но это красивое безумие. Безумие, ради которого стоит жить.

Он рассмеялся — низко, от души, запрокинув голову, и я увидела, как золотые огоньки вспыхнули в его глазах, отражая пламя камина. Звук его смеха разлился по комнате, тёплый, глубокий, заразительный. Я не слышала, чтобы он смеялся раньше — только улыбался или усмехался. Этот смех был настоящим — искренним, освобождающим.

— Красивое безумие, — повторил он, всё ещё улыбаясь. — Я запомню это, Анна. Ты называла меня красивым безумием.

— Я назвала безумие красивым, — поправила я, улыбаясь в ответ. — А ты — просто красивый.

— Я польщён, — он приподнялся на коленях, поворачиваясь ко мне лицом. — Драконы ценят комплименты. Особенно от своих истинных пар.

— Я твоя истинная пара? — спросила я, чувствуя, как сердце замирает в груди.

— Да, — сказал он, и в голосе его не было ни капли сомнения. — Ты моя истинная пара, Анна. Ты — единственная, кто смог разбудить меня ото сна. Ты — единственная, чьё тепло я чувствую сквозь миры. Ты — моя. И я — твой. Навсегда.

Он протянул руку и коснулся моего лица — пальцы скользнули по щеке, по скуле, остановились на подбородке, приподнимая его. Его глаза горели золотом, и в этом свете я видела всё: его древнюю силу, его бесконечную усталость, его надежду на меня.

— Анна, — сказал он шёпотом. — Я хочу тебя. Не во сне. Наяву. Здесь и сейчас.

— Я хочу тебя, — ответила я, и мой голос дрогнул так же, как его.

Он поднялся с ковра — плавно, текуче, как поднимается из тьмы хищник. Его глаза горели золотом, в свете камина его зрачки расширились, почти полностью поглотив радужку. Он смотрел на меня сверху вниз, и в этом взгляде было всё: и древняя, дикая страсть дракона, и нежная, трепетная любовь мужчины, который ждал пять столетий.

Он протянул мне руку. Я вложила свою ладонь в его и позволила поднять себя из кресла. Мы стояли лицом к лицу — так близко, что я чувствовала жар его тела даже сквозь одежду. Так близко, что слышала, как бьётся его сердце — ровно, сильно, как барабан, задающий ритм древнему ритуалу.

Он не спешил. Он смотрел на меня, и я видела, как его взгляд скользит по моему лицу: по глазам, по губам, по линии челюсти. Он запоминал каждую деталь, будто боялся забыть.

— Ты прекрасна, — сказал он. — Самая прекрасная женщина из всех, что я видел за все свои жизни.

— Алекс…

— Тсс, — он приложил палец к моим губам, заставляя замолчать. — Дай мне сказать.

Он медленно убрал палец, провёл им по моей нижней губе, очертил контур.

— Я искал тебя во снах, — сказал он. — Сотни лет я видел твой силуэт, слышал твой голос, но не мог разглядеть лица. Я просыпался с твоим именем на губах, но не помнил его. Я сходил с ума от желания найти тебя — и не мог.

— А теперь нашёл, — прошептала я.

— Теперь нашёл.

Он наклонился и поцеловал меня.

Этот поцелуй отличался от всех, что были раньше. Он был медленным, тягучим, как мёд, как расплавленное золото. Он не торопился — он смаковал каждый миг, каждое прикосновение губ. Его руки легли на мою талию, притягивая ближе, и я чувствовала, как его пальцы сжимаются на ткани моего пиджака, будто он боялся, что я исчезну.

Я запустила пальцы в его волосы, притягивая ещё ближе. Он выдохнул мне в губы — горячо, прерывисто — и углубил поцелуй. Его язык скользнул по моим губам, проникая внутрь, и я застонала от этого ощущения — такого реального, такого настоящего, такого живого.

Его руки скользнули ниже, сжали мои ягодицы, приподнимая. Я обхватила его ногами за талию, и он понёс меня к кровати, не отрываясь от поцелуя. Я чувствовала каждое его движение — как играют мышцы под рубашкой, как напрягаются плечи, как его дыхание сбивается, становясь всё более прерывистым.

Он опустил меня на кровать — медленно, бережно, будто я была сделана из тончайшего стекла. Бархат покрывала скользнул под моей спиной, мягкий и прохладный. Алекс навис сверху, опираясь на локти, и смотрел на меня — долго, жадно, не отрываясь.

— Я хочу запомнить это мгновение навсегда, — сказал он хрипло. — Тебя на моей кровати. В моём доме. В моей жизни.

— Запоминай, — прошептала я. — А потом — сделай меня своей.

Он усмехнулся — той самой опасной, дьявольской усмешкой, от которой по моему телу пробежала дрожь предвкушения.

— С удовольствием, Анна.

Он начал раздевать меня медленно — мучительно медленно. Сначала пиджак — он расстегнул пуговицы одну за другой, целуя каждый открывающийся сантиметр кожи. Ткань скользнула с плеч, и он стянул её с рук, отбросил в сторону.

— Такая нежная кожа, — прошептал он, проводя губами по моей ключице. — Такая тёплая. Такая… живая.

Блузка последовала за пиджаком — пуговицы расстёгивались с тихим щелчком, и его пальцы, чуть дрожа, касались моей груди сквозь кружево бюстгальтера.

— Невероятно, — шептал он, целуя ложбинку между грудей. — Ты пахнешь как… как утро. Как дождь. Как жизнь.

Я изогнулась под ним, зарываясь пальцами в его волосы.

— Алекс, — выдохнула я. — Пожалуйста…

— Что — пожалуйста? — он поднял голову, и в его глазах плясали черти. — Скажи, чего ты хочешь.

— Я хочу чувствовать тебя. Всего. Без одежды. Без барьеров.

Он кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то древнее, первобытное. Он сел, стянул через голову рубашку — одним движением, резко, нетерпеливо. Ткань полетела на пол. Я увидела его торс — смуглая кожа, перекатывающиеся мышцы, шрамы, которые покрывали его тело, как карта битв. Один — длинный, наискосок через грудь, от правого плеча до левого бока.

— Это от южного дракона, — сказал он, перехватив мой взгляд. — В битве при Кровавом ущелье. Он чуть не оторвал мне крыло.

— Ты выжил.

— Я выжил ради тебя, — он наклонился и поцеловал шрам на моей груди. — Я всегда выживал ради тебя.

Его руки скользнули к моей юбке — он расстегнул молнию, стянул ткань вниз, вместе с чулками. Я осталась в одном белье — кружевном, чёрном, которое купила когда-то для себя, в тайной надежде, что однажды оно кому-то понравится.

Он смотрел на меня долго, обводя взглядом каждый изгиб моего тела.

— Ты богиня, — сказал он хрипло. — Настоящая богиня.

— Я просто женщина, — выдохнула я.

— Ты — моя женщина, — он расстегнул застёжку бюстгальтера одним движением — щёлк, и кружево упало на простыни. — И я буду любить тебя так, как ты заслуживаешь.

Он накрыл мою грудь ртом — горячим, влажным, и я выгнулась дугой, застонав. Его язык описывал круги вокруг соска, то дразня, то накрывая полностью, и я впивалась ногтями в его плечи, теряя голову от ощущений.

— Алекс… — прошептала я, задыхаясь. — Пожалуйста…

— Что — пожалуйста? — повторил он, поднимая голову. Его глаза горели золотом. — Скажи, что ты хочешь меня. Скажи, что ты моя.

— Я хочу тебя… — выдохнула я. — Я твоя… вся… навсегда…

Он выдохнул — будто сдерживал дыхание всё это время — и скользнул рукой к моим трусикам. Тонкое кружево не выдержало — он разорвал его, не глядя, не заботясь, отбросил в сторону. Его пальцы скользнули туда, где было горячо и влажно, и я закусила губу, чтобы не закричать.

— Ты хочешь меня, Анна, — сказал он, глядя мне в глаза. Его пальцы двигались внутри меня — медленно, мучительно дразняще. — Я чувствую это. Каждой клеткой. Ты хочешь меня так же сильно, как я хочу тебя.

— Да, — выдохнула я, почти теряя сознание от желания. — Да, да, да…

— Тогда смотри на меня.

Я подчинилась. Наши глаза встретились, и время остановилось.

Он вошёл в меня — медленно, глубоко, наполняя каждую клетку моего тела жаром. Я закричала — от неожиданности, от полноты, от ощущения правильности, которое невозможно было описать словами. Он наполнял меня всю — до краёв, до самых границ моего существа, и я растворялась в нём, теряя себя и находя заново.

Он двигался во мне ритмично, сильно, уверенно. Каждое движение было глубоким, размеренным, будто он хотел запомнить это мгновение навечно. Я плыла в этом ритме, забывая, где заканчиваюсь я и начинается он.

— Смотри на меня, — приказал он, и я подчинилась. Его глаза горели золотом — настоящим, живым огнём, который освещал комнату изнутри. — Только на меня. Всегда на меня.

— Всегда, — выдохнула я.

Он ускорился, и я потеряла счёт времени. Оргазмы накатывали волнами — один за другим, не давая передышки. Я кричала, царапала его плечи, выгибалась под ним, умоляла — и он давал мне всё, что я просила, и больше.

Он переворачивал меня — на живот, на бок, сажал на себя, прижимал к стене. В каждой позе, в каждом движении он был властным и нежным одновременно — то грубым до сладкой боли, то ласковым до слёз. Он покрывал поцелуями каждый сантиметр моего тела — шею, грудь, живот, внутреннюю сторону бёдер, даже подушечки пальцев на ногах. Он шептал слова на древнем языке — гортанные, хриплые, напевные, — и я чувствовала, как они отзываются в крови, связывая нас невидимыми узами.

Когда всё закончилось, я лежала в его руках, обессиленная, мокрая от пота, с бешено колотящимся сердцем. Он гладил меня по волосам, целовал в макушку, что-то шептал — неразборчиво, успокаивающе.

— Ты моя, Анна, — прошептал он, когда моё дыхание начало выравниваться. — Теперь и навсегда. Я не отпущу тебя.

— Я и не прошу отпускать, — ответила я, прижимаясь к нему ещё теснее.

Мы лежали в темноте, слушая, как потрескивает огонь в камине. Свечи догорали, комната наполнялась мягким, уютным полумраком.

— Я люблю тебя, Анна, — сказал он снова, будто не мог наслушаться этих слов.

— Я люблю тебя, Алекс, — ответила я.